Чак кивнул мне — говори, скажи ты. И я рассказал о старом Хихини, о смерти его на арсенальской баррикаде и о последнем желании: рассказать дядьке Николе, что сбылись слова Тараса Шевченко, что дожил таки он таки до революции.
— Ясно! — мотнул головою Елисей Петрович. — Опишите вашего Хихиню, дайте мне его словесный портрет, как говорит мой друг старшина Лепешко.
Я описал как мог.
— Годится! Внешность выразительная. А ну, поищем его, а вместе с ним и дядьку Николу.
Елисей Петрович вытащил из кармана какую-то штуковину с окуляром, похожую на детский фильмоскоп.
— Времявизор! — сказал он, перехватив мой заинтересованный взгляд. — На транзисторах. Воображаемый. Наверно хочешь посмотреть? Но я не дам. Потому что всё равно ничего не увидишь. Только мы, воображаемые можем им пользоваться
— Пожалуйста, я ничего, — покраснел я. Мне и вправду захотелось посмотреть. И как он догадался.
— Тысяча, значит, восемьсот пятьдесят девятый… август. — Елисей Петрович покрутил окуляр (так как ставят экспозицию на фотоаппарате) и приложил его к глазу. — Так! Хихиня, значит. Губастый, носатый, значит… лет тринадцати… Та-ак! О! Есть! Такой, как вы и говорили. Он!
— А… Шевченко там есть? — с надеждой спросил я.
— Нет… Что-то не вижу пока что…
— Эх! — вздохнул я.
Елисей Петрович развел руками — что же тут, говорит, сделаешь, я не виноват.
— Ну, а теперь давайте! — он кивнул Чаку. — Вы меня выдумали, нафантазировали, теперь слушайтесь! Напрягайте всё свое воображение! И ты, Стёпа, тоже… Пять, четыре, три, два, один! Поехали!
Боом!
… Когда я пришел в сознание, то увидел, что железнодорожный мост, под которым мы только что проезжали, исчез, троллейбусы исчезли, и большой дом с кинотеатром «Кадр» тоже пропал, и исчезла каменная мемориальная глыба с барельефом Шевченко. Но сам домик остался. Только было два крыльца — не только справа, а еще и слева. За этим домом стоял еще один с мезонином. Вокруг рос большой сад, а за ним дубовая и липовая рощи.
— Ну, идем. Тут недалеко, — сказал Елисей Петрович. — И мы пошли, а точнее, полетели по старинной Приорке, которая называлась так потому, что тут был когда-то загородный дом доминиканского приора, настоятеля Николаевского католического монастыря на Подоле. Во времена Шевченко этого дома уже не было, а были только хаты известных на весь Киев садовников и огородников.
Пролетели мы несколько хат и вдруг услыхали крики и брань.
На крыльце богатого дома стоял мордатый пузан с маленькими свинячими глазками в отороченном серой опушкой жупане.
А у ворот бедный костлявый дядька в латаной-перелатаной свитке держал за плечо такого же бедного губастого мальчика лет тринадцати. Я сразу догадался, что это дядька Никола и маленький Хихиня.
— Что же вы сироту обижаете, креста на вас нет! — воскликнул дядька Никола. — Мальчишка три дня с утра до ночи яблоки вам собирал, а вы ему и гроша не заплатили. А?
— Иди, иди! Голь! Выговаривать он мне тут будет! Твой сирота больше яблок съел, чем собрал. Отец в Сибири гниет, и сыночек туда стёжку протаптывает. А ну вот отсюда!
— Да сколько тех яблок на пустой желудок без хлеба съешь! А вы и кусочка не дали. А обещали кормить малого.
— Еще и хлеба вам, арестанты! Думаешь, если не крепостной, то уже и казак. Уже и врать можешь? А ну пошли, голытьба, а то кобеля спущу!
— Эх! Не умею я говорить! Эх! — с досады махнул рукою дядька Никола. — Жалко, уехал вчера Тарас Григорьевич! Он бы тебя сказал! Он бы…
— Что? Разглагольствуешь? Тоже на каторгу захотел? А ну, Бровко, ату их! Ату! — заорал пузан.
«Значит, нет уже Шевченко… Не увижу я его…» — мелькнуло у меня в голове.
Спущенный с цепи здоровенный кобель, захлебываясь лаем, кинулся к воротам.
Еще мгновение и…
Но тут Елисей Петрович что-то тихо сказал.
И злобный пес, словно натолкнулся на невидимую стенку, сразу ударил с разгона всеми четырьмя лапами об землю и встал, как вкопанный.
Потом наклонил голову набок, ощерился, будто улыбаясь и завилял хвостом.
— О! Видишь, твой пес человечней тебя! — сказал дядька Никола.
Толстяка от удивления аж перекосило всего.
— Идем, дядя, идем! — потянул Хихиня за рукав дядьку Николу. — Ну его!
Дядька Никола беспомощно махнул рукой, они пошли.
Я с благодарностью посмотрел на Елисея петровича.
Дядька Никола шел молча, ничего уже не говорил, а только досадливо кряхтел.
— Да не расстраивайтесь, дядька, — сказал Хихиня. — Будь он неладен, этот Бридак! Идёмте лучше картошку есть!
— Какую картошку? — удивленно поднял брови дядька Никола.
— Вот увидите! Идёмте! — И Хихиня потянул его мимо хаты, мимо сада и огорода в заросший кустами и деревьями овраг.
Мы двинулись следом. Меж кустов в овраге была выкопана укромная пещерка. В ней дымилось догорающее кострище, на которым на рогатке-ветке висел щербатый казанок.
— Оппа! Да тут у тебя целое хозяйство! — всплеснул руками дядька Никола. — А картошка откуда?
— Да это я у Бридака в счет заработка занял, — улыбнулся Хихиня.
— Ой, берегись! Поймает тебя этот нелюдь — прибьёт. За одну картошку он и душу живую не пожалеет.
— Я проворный. Не поймает, — беззаботно отмахнулся Хихиня.
