Мы сели на восемнадцатый троллейбус и поехали на Куреневку.
Елисей Петрович снова примостился на поручнях и раскрыл Гоголя. Взглянув на меня, он погладил рукой страничку и сказал:
— Прекрасный писатель! Здорово он нашем брате пишет. Всегда с восхищением перечитываю…
Всю дорогу он хохотал, аж стонал от удовольствия. Мы сошли у парка имени Фрунзе.
— Ну, давайте точные данные, — сказал Елисей Петрович. — Я историю не очень хорошо знаю, могу напутать.
— Нам нужен предок Хихини, козак-запорожец Тимоха Смеян, который жил во времена Богдана Хмельницкого вот тут на Куреневке, — сказал Чак. — Раз он был запорожец, то жил он тут, уверен, лишь зимой. Принадлежал, наверно, к так называемым козакам-зимовщикам, которые летом жили в Запорожье, а осенью разъезжались по разным городам и селам. Были такие зимовки и в Киеве на Куреневке. А время, наверно, нужно выбрать — осень 1647 года, потому что весною следующего года началась освободительная война украинского народа 1648–1654 годов под руководством Богдана Хмельницкого, которая закончилась воссоединением Украины и России. Козаки были всё время в походах, и отыскать в том водовороте Тимоху Смеяна просто невозможно.
— Ясно! — сказал Елисей Петрович, приставил свой времявизор к глазам и забормотал: — Так… так… Смеян, говорите, Тимоха… Раз Смеян, то должен смеяться, я так понимаю. А раз предок Хихини, то должен быть на него похож. Такой же носатый и губастый. Так… так… О! Кажется, есть. Правильно! Тимохой называют. И губастый, и носатый. Он!
Елисей Петрович отнял времявизор от глаза.
— Приготовились…
И снова меня одурманило…
А когда я пришел в себя, то увидел, что мы стоим напротив какого-то подворья. На подворье у костра кружком сидели за ужином козаки. Снятый уже с огня, парил в большом казане кулеш. Козаки, держа в одной руке деревянную ложку, а в другой ломоть хлеба, загребали ложками кулеш и, подставляя хлеб, чтобы не капало, несли ко рту.
Они, наверно, только что приехали, потому что были утомленными, с обветренными запыленными лицами.
Были среди них, как пояснил мне Чак, и «знатные козаки» — «общество», в дорогих жупанах, в красных сапогах, с дорогим оружием, и «простые козачки» в простых шароварах, с обычным оружием, и голытьба, бедняки, «у которых ни самопала, ни муки и одежды не спрашивай».
Это был традиционный общий ужин после возвращения из Запорожья. А назавтра «высшее общество» разойдется по своим богатым хатам, что, как пасхальные яйца, красуются среди буйных садов и просторных огородов. «простые козачки» — по куреням. А голытьба — в батраки к «высшему обществу» за кусок хлеба.
Но это будет завтра.
А сегодня они еще сидят кружком все без разбора вокруг одного казана. И Иван Пушкаренко, красавец-великан чернобровый, и Лукьян Хурдига, со шрамом от турецкой сабли на лбу, и Павло Бородавченко, и Богдан Тетеря, пышноусый, белобровый, оба дочерна загорелые. Это голытьба, беднота, в латаных-перелатанных рубашках, в рванных шароварах.
А рядом «простые козачки» — Терентий Бухало и Лаврентий Нетудычихайло, с хохлами на ухо закрученными, с бычьими затылками.
А дальше «лучшие люди» — Василь Свербигуз, Микола Криворотенко, Павло Бридак, предок, наверно, того богатейшего на Куреневке кулака, у которого «занял» Хихиня картошку. Все откормленны, все чисто одеты.
В центре внимания — Тимоха Смеян. Ошибиться было тяжело — такой же, как и Хихиня, губастый, носатый, здоровый, с длинными и большими, как грабли, руками. Бывают же так похожи люди, что и в прапраправнуке можно узнать прапрапрадеда так же легко, как по сыну отца.
Тимоха Смеян, наверно, что-то сказал веселое, и вся компания дружно взорвалась смехом, да так, что пламя распласталось от этого козацкого хохота.
И тут на подворье внезапно появились две фигуры в черных рясах, подпоясанных веревками, одна высокая, худая, вторая низкая, дородная. У обоих на голове выбриты кругленькие лысинки — так называемые тонзуры.
— Монахи-доминиканцы, или, как тогда говорили, — доминикане, — пояснил мне Чак. — Из Николаевского доминиканского монастыря, что на Подоле. Доминиканам принадлежала тогда местность в длину от Днепра и Вышгорода, через Оболонь, Куреневку, мимо Белгородки, до самого Гостомеля, а в ширину от речки Сирец на Куреневке до речки Горенки. И всё время они с магистратом и козаками спорили из-за этих земель, из-за границ.
— А еще этим доминиканам принадлежала вся нагорная местность Старокиевской горы, на которой был разведен сад каким-то паном Кучовским, — добавил Елисей Петрович. — Весь Киев знал, что туда слетаются ведьмы.
— О! Братья-доминикане уже повалили, — повернулся к Смеяну Иван Пушкаренко. — Никак, снова к тебе, Тимоха, за зельем-весельем.
— Хи-хи! — коротко хохотнули козаки.
— Слава Иисусу! — в один голос произнесли монахи, приближаясь к компании. — С приездом, господа козаки!
— А-а! Братья-доминикане! Привет! Здравствуйте, здравствуйте! — иронично, но миролюбиво зазвучало в ответ. — День добрый брат Игнаций! Добрый день, брат Бонифаций! Приглашаем на ужин, садитесь!
