Во дворе за ужином возле костра сидели кружком казаки. В большом казане, снятом с огня, дымился кулеш. Казаки, держа в одной руке деревянную ложку, а в другой – ломоть хлеба, загребали ложками кулеш и, подставляя хлеб, чтобы не капало, несли ко рту.
Они, вероятно, только что приехали, потому что были усталыми, с обветренными запылёнными лицами.
Были среди них, как объяснил мне Чак, и «знатные казаки» – «лучшее общество», в дорогих жупанах, в красных сапогах, при богатом оружии, и «худые казачки» в простых шароварах, при обычном оружии, и голь сирая, у которых нет ни самопала, ни муки, и одежды не спрашивай.
Это был традиционный общий ужин после возвращения из Запорожья. А завтра «лучшее общество» разойдётся по своим богатым хатам, которые, как крашенки, красуются среди пышных садов и обширных огородов. «Худые казачки» – по куреням. А голь сирая – в наймы к «лучшему обществу» за мизерную плату, за кусок хлеба.
Но это будет завтра.
А сегодня они ещё сидят кружком, все без разбора, около одного казана. И Иван Пушкаренко, красавец-великан чернобровый, и Лукьян Хурдыга, со шрамом от турецкой сабли на лбу, и Павел Бородавченко, и Богдан Тетеря (оба пышноусые, белобровые, дочерна загоревшие) – это голь сирая, в латаных-перелатанных сорочках, в драных шароварах.
А рядом «худые казачки» – Терентий Бухало и Лаврентий Нетудычихайло, с воловьими затылками, с закрученными на ухо оселедцами.
А дальше уже «лучшее общество» – Василий Свербигуз, Николай Криворотенко, Павел Брыдак, предок, наверное, того самого богатого на Куренёвке господинчика, у которого Хихиня «одалживал» картошку. Все откормленные, чисто одетые.
В центре внимания – Тимоха Смеян. Ошибиться было трудно – такой же, как Хихиня, губастый, носатый, сильный, с длинными, как грабли, руками. Бывают же такие похожие люди, что и в праправнуке можно узнать прапрадеда так же легко, как в сыне – отца.
Тимоха Смеян, наверное, только что сказал что-то весёлое, и всё общество взорвалось дружным смехом, да так, что огонь прижался к земле от казацкого хохота.
И тут во дворе внезапно появились две фигуры в чёрных рясах, подпоясанных бечёвками: одна – высокая, худая; вторая – пониже, коренастая. У обоих на головах выбриты круглые лысины – так называемые тонзуры.
– Монахи-доминиканцы, или, как тогда говорили, доминикане, – объяснил мне Чак. – Из католического доминиканского монастыря, который находится на Подоле. Доминиканцам принадлежала тогда территория, которая в длину тянулась от Днепра и Вышгорода, через Оболонь, Куренёвку, мимо Белогородки, до самого Гостомеля, а в ширину – от речки Сырец на Куренёвке до речки Горенки. И всё время они с магистратом и казаками спорили из-за этих земель, из-за границ.
– А ещё этим доминиканцам принадлежала местность недалеко от Старокиевской горы, где каким-то господином Кучинским был посажен сад, – добавил Елисей Петрович. – Весь Киев знал, что туда слетаются ведьмы.
– О! Братья-доминикане пожаловали, – обернулся к Смеяну Иван Пушкаренко. – Видно, опять к тебе, Тимоха, за веселящим зельем.
– Ха-ха! – хохотнули казаки.
– Слава Иисусу! – в один голос сказали монахи, приближаясь к честной компании. – С приездом! С приездом, господа-казаки.
– A-а!.. Братья-доминикане! Приветствуем! Здравствуйте, здравствуйте! – иронично, но миролюбиво зазвучало в ответ. – Добрый день, брат Игнаций! Добрый день, брат Бонифаций! Просим к ужину, садитесь!
Брат Игнаций и брат Бонифаций не заставили себя просить. Вытащив из карманов ложки и серебряные пузатенькие рюмочки, подсели к казану.
– Налейте же им оковитой, коли так!
И уже откуда-то взялась кварта, и полилась сизо-мутная жидкость в мигом подставленные пузатенькие рюмочки. Зачмокали аппетитно губами братья-доминикане.
Брат Бонифаций Пантофля, уже немолодой, грузный, с отвислыми щеками и широким мягким носом, был действительно похож на пантофлю[19]. Его лицо лоснилось от жира и слащавой улыбки.
У брата Игнация Гусаковского было худое, обтянутое кожей лицо. Его близко и глубоко посаженные глаза смотрели хищно. Это хищное выражение ещё усиливалось оттого, что его зубы были всё время оскалены: короткая верхняя губа не прикрывала их. Точь-в-точь как у Павла Голозубенецкого. Я сразу подумал: не предок ли он страшного любителя смертельных номеров? Между тем братья-доминикане выпили по третьей и, раскрасневшись, завели душеспасительный разговор.
– Во гресех погрязаете, господа казачество, во гресех! – жуя, говорил брат Игнаций. – Не успели мы приехать, как опять увидели, что вы своих коней и волов пустили пастись возле речки Горенки, на земле нашего святого монастыря.
– Не гоже сие, господа, не гоже! – зачмокал жирными губами брат Бонифаций. – Карает Господь неразумных десницей своею.
– Да вы в своём ли уме, братья-доминикане? – всплеснул от удивления руками Терентий Бухало. – С каких это пор она ваша? Пастбище на берегу Горенки испокон веку было нашим, казацким.
– Совершенно верно! – подхватил Лаврентий Нетудычихайло. Зашумели и остальные.
