Потянулись часы, казавшиеся Николя бесконечными. Оцепеневший, он сидел, не осознавая, что происходит вокруг. Желающие проститься с покойным входили в комнату, что-то спрашивали у него, и он им что-то отвечал. Сменяя друг друга у изголовья умершего, священники и монахини читали заупокойные молитвы. Согласно традиции, Фина подавала пришедшим блины и сидр, и многие, попрощавшись с каноником, спускались в гостиную, где шепотом беседовали о разном.
Одним из первых прибыл маркиз де Ранрей, но прибыл без Изабеллы. Отсутствие Изабеллы омрачило радость Николя от встречи с крестным. Несмотря на свой надменный вид, маркиз с трудом скрывал горе, вызванное потерей друга, с которым его связывала почти тридцатилетняя дружба. Народу пришло много, и в толчее он только успел сказать Николя, что получил письмо от Сартина, где тот выражал удовлетворение работой юноши. Они договорились, что молодой человек приедет в Ранрей после похорон, которые состоятся в воскресенье,
Часы шли, и Николя заметил, как изменяется лицо покойного. За несколько часов восковой цвет приобрел сначала медный, а потом и вовсе черный оттенок; теперь опавшая плоть напоминала профиль свинцовой погребальной статуи. Глядя на разлагавшиеся останки, нежность, охватившая Николя, постепенно улетучивалась; лежавшее перед ним мертвое тело уже не имело ничего общего с его опекуном. Он то и дело собирал в кулак всю свою волю, стараясь изгнать навязчивое видение, но оно упорно преследовало его вплоть до утра субботы, когда тело, наконец, положили в гроб.
В воскресенье выглянуло солнце и ударил мороз. После полудня гроб на носилках доставили в церковь; там собралось много народу. Николя напрасно искал в толпе Изабеллу. Погрузившись в собственные мысли, он перестал слышать песнопения и молитвы. Витраж в высоком стрельчатом окне над главным алтарем рассказывал о чудесах, совершенных святым Обеном, покровителем этого храма. Короткий зимний день подходил к концу, витраж постепенно тускнел. Сумеречный свет тяжелым потоком лился вниз, проникая сквозь цветные стекла, среди которых преобладали прозрачные синие стеклышки. Солнце скрылось. Утром его лучи ярко озарили витраж, днем под воздействием живительных лучей он расцвел пышным цветочным букетом, а вечером начал угасать.
Вот и человек, думал Николя, так же проходит этапы своей жизни. Взгляд его упал на гроб, покрытый черным покровом с серебряными крестами, мерцавшими в неверном пламени свечей, установленных на катафалке. И он почувствовал, как его затягивает печальный омут одиночества.
В церкви совсем стемнело. Зимой гранитные стены храма источали слезы. Запахи испарений, исходивших от мрачных, сочащихся водой стен присоединялись к ароматам ладана и свечей. Не оставляя никакой надежды, прогремел «Dies irae»[4]. Теперь, в ожидании окончательного погребения, останки усопшего поместят в часовню, возле парного надгробия, являющего собой лежащие фигуры Тристана де Карне и его жены.
Николя вспомнил, что почти двадцать два года назад его подбросили именно к этим фигурам, и именно здесь его подобрал и взял к себе каноник Лe Флош. Мысль о том, что опекун обретет покой в том месте, где он нашел младенца Николя, совершенно неожиданно оказалась для юноши утешительной.
В понедельник небо нахмурилось, и к Николя вернулось его мрачное настроение. Чувствуя жуткую усталость, он никак не мог заставить себя отправиться с визитом к маркизу, хотя тот напомнил молодому человеку о своем желании видеть его.
Позабыв о собственных горестях, Фина, как могла, старалась развеять горькие мысли Николя. Она даже приготовила любимые им в детстве блюда. Но все напрасно: он отказался даже пробовать их и довольствовался только куском хлеба. Половину дня он блуждал по болотам, устремив взор за горизонт, туда, где светлела полоска моря. Он ощущал потребность уйти, забыть и забыться. Незаметно он дошел до Баца и, как прежде они забирались с Изабеллой, поднялся на колокольню местной церквушки. Ощущая себя отрезанным от мира, он смотрел на распростершиеся внизу болота и океан, и тяжесть, давившая его, становилась легче.
Весь промокший, он вернулся и увидел в доме нотариуса, мэтра Гиара; в ожидании он обсушивался у камина. Нотариус пригласил Николя и Фину ознакомиться с завещанием каноника, впрочем, достаточно коротким. Основные распоряжения сводились к следующему: «Я умираю, не накопив богатств, ибо всегда отдавал бедным избыток, которым Господу было угодно вознаграждать меня. Дом, где я живу, принадлежит капитулу. Молю Провидение не оставлять своими заботами моего воспитанника. Ему я завещаю золотые часы с репетицией, дабы он пользовался ими вместо тех часов, что украли у него в Париже. Принадлежащее мне имущество, состоящее из одежды, мебели, серебряной посуды, картин и книг, надо собрать вместе и продать, а вырученную сумму обратить в пожизненную ренту для мадемуазель Жозефины Пельван, моей домоправительницы, прослужившей мне верой и правдой более тридцати лет».
