— Сударь, это мне пристало жаловаться…
— Я думал, раз вы дали мне слово… И был глуп, что поверил коварной обманщице…
У него не хватило дыхания, и он умолк. Изабелла в изумлении смотрела на Николя. Ее глаза цвета морской воды наполнились слезами, но он не знал, слезы ли это гнева или же стыда.
— Сударь, вы ловко поставили все с ног на голову.
— Можете смеяться сколько хотите, но ведь именно вы, коварная, заставили меня уехать.
— Коварная… но почему? Я вас не понимаю. В чем вы усматриваете коварство?
Николя зашагал по комнате, потом вдруг резко остановился — прямо перед портретом Ранрея, сурово взиравшего на них из овальной рамы.
— Всегда одно и то же, испокон веков… — сквозь зубы пробормотал он.
— Что вы там такое говорите, с каких это пор вы разговариваете с портретами? Или же вы, господин-который-разговаривает-сам-с-собой, считаете, что он вам ответит? Может, даже выйдет из своей рамы?
Неожиданно Изабелла показалась ему легкомысленной и бездушной.
— Коварная — это вы. Коварная, — мрачно повторил Николя, приближаясь к девушке.
Кровь бросилась ему в голову, в ярости он сжал кулаки и теперь смотрел на Изабеллу сверху вниз. От испуга она разрыдалась, и он вновь увидел перед собой маленькую девочку, прибегавшую к нему выплакать свое детское горе. В то время он умел ее утешить. При этом воспоминании от ярости его не осталось и следа.
— Изабелла, что с нами происходит? — спросил он, беря ее за руку.
Девушка прижалась к нему. Он поцеловал ее в губы.
— Николя, — пролепетала она, — я люблю тебя. Но отец сказал мне, что ты едешь в Париж и там собираешься жениться. И я решила больше никогда тебя не видеть. Поэтому велела сказать тебе, что уехала в Нант к тетке. Но я не хотела верить, что ты нарушил нашу клятву. Мне было очень плохо.
— Как ты могла так думать обо мне?
Боль, терзавшая его много месяцев подряд, бесследно испарилась, а на ее место хлынула огромная волна счастья. Он нежно прижал Изабеллу к груди. Они не услышали, как открылась дверь.
— Довольно! Вы забываетесь, Николя… — раздался у него за спиной суровый голос.
С охотничьим хлыстом в руке на пороге стоял маркиз де Ранрей.
Все трое замерли, словно превратились в статуи. А может, просто время остановилось? Или над ними простерла свой покров вечность? Но живые неподвластны вечности, и дальше все пошло своим чередом. Ужасное воспоминание о том, что случилось после, долгое время преследовало Николя по ночам, не давая ему спать.
Он выпустил из объятий Изабеллу и медленно повернулся к крестному.
Оба мужчины были одного роста, и охвативший их гнев делал их до боли похожими друг на друга. Первым заговорил маркиз.
— Николя, я хочу, чтобы вы оставили Изабеллу.
— Сударь, я люблю ее, — на одном дыхании выпалил молодой человек.
И он шагнул к девушке. Она смотрела то на него, то на отца.
— Отец, вы меня обманули! — наконец воскликнула она. — Николя любит меня, и я люблю Николя.
— Прекратите, Изабелла, оставьте нас! Мне надо поговорить с этим молодым человеком.
Изабелла схватила Николя за руку и сильно сжала ее, вложив в этот жест все, что не смогла ему сказать. Он побледнел и зашатался. Она выбежала из комнаты, обеими руками поддерживая складки своей юбки.
Ранрей, вновь обретший привычное спокойствие, тихо произнес:
— Николя, ты понимаешь, что мне все это очень неприятно?
— Сударь, я ничего не понимаю.
— Я не хочу, чтобы ты продолжал встречаться с Изабеллой. Ты меня понял?
— Да, сударь, понял. Конечно, я всего лишь подкидыш, которого подобрал и воспитал святой человек, но человек этот умер, и я должен исчезнуть.
Тут голос его задрожал:
— Но знайте, сударь, я готов умереть за вас.
Поклонившись, он направился к двери, однако маркиз, положив руки ему на плечи, удержал его:
— Сейчас ты не можешь понять, мой крестник. Но поверь мне, настанет день, и ты все узнаешь. Пока я не могу тебе ничего объяснить.
Неожиданно Ранрей показался Николя усталым и согбенным. Но, не дав волю чувствам, он стряхнул с плеч руки маркиза и вышел.
В четыре часа молодой человек на всем скаку вырвался из Геранда, уверенный, что больше никогда туда не вернется. В Геранде остались еще не погребенный гроб, почтенная домоправительница, рыдавшая посреди опустевшего дома, его детские иллюзии и надежды. Твердо решив забыть об этой поездке, Николя, словно обезумев, мчался, стараясь поскорее покинуть родные места.
Словно во сне, он проносился мимо лесов и рек, городков и селений, останавливаясь только для того, чтобы сменить коня. Он смертельно устал, и в Шартре купил место в почтовой карете.
Он сел в карету в тот день, когда старуха Эмилия, сама того не желая, выследила на Монфоконе двух подозрительных субъектов.
Они хотят, чтобы он догадался,
А ведь он ничего не видел…
Воскресенье, 4 февраля 1761 года.
Возвращение в Париж было сравнимо с прыжком в ледяную воду. Николя словно очнулся от затяжного сна.
