Но, принимая во внимание довольно неуклюжую попытку защитить его от неведомого врага, подслушанный диалог приобретал для Николя особое значение. Сам факт, что кто-то — скорее всего, Мари Ларден — решил, что если участники разговора обнаружат его присутствие, то для него это плохо кончится, внушал тревогу. Придется сделать вид, что ничего не произошло, и в разговорах с членами семьи комиссара не проявлять никакого любопытства. Все они и без того достаточно быстро узнают, если уже не узнали, что он назначен Сартином главным следователем по делу об исчезновении хозяина дома.
Поглощенный размышлениями о вчерашних событиях, Николя в первый раз после возвращения из Геранда незаметно для себя стал тихонько напевать арию из «Дардануса» Рамо. Значит, жизнь брала свое. Ему захотелось поскорее встать и приступить к работе. Он не собирался делать карьеру полицейского. Но его отправили в Париж, передали в распоряжение Сартина, и все получилось само собой. Теперь эта работа и связанные с ней удачи и разочарования, сюрпризы и подвохи стали для него новым источником энергии, пробудив дремавший в нем азарт. После допроса Семакгюса у него в душе остался горький осадок, однако он твердо решил докопаться до истины. А так как для этого ему явно придется допрашивать всех членов семейства комиссара, его стал мучить вопрос, должен ли он по-прежнему жить в доме Лaрденов.
Наскоро умывшись ледяной водой, он прислушался и обнаружил, что в доме стоит гробовая тишина. Квартал Сент-Авуа всегда славился своей тишиной, но сейчас ему казалось, будто кто-то накинул на дом огромное ватное одеяло. Выглянув в окно, он тотчас понял, отчего кругом так тихо: золотистые лучи восходящего солнца озаряли укутанный снежным покровом сад. Часы, завещанные каноником, пробили половину седьмого. Когда Николя спустился, на кухне никого не было, но на краю плиты его, как обычно, ждал котелок с супом, а на столе лежал свежий хлеб. По вторникам, подхватив две огромные плетеные корзины, корпулентная кухарка с раннего утра спешила на рынок Сен-Жан. На рассвете шаланды, идущие с низовьев Сены, доставляли туда только что выловленную рыбу, и если подсуетиться, ее можно было купить еще живой. Поэтому Катрина торопилась запастись свежей рыбкой, точно зная, что ближе к полудню отличить рыбу, уснувшую сегодня, от вчерашней станет невозможно. А в живорыбных садках с морской водой перевозили только особенно деликатные породы рыб.
Он уже собирался выходить, как его неожиданно позвала Луиза Ларден. Она сидела за рабочим столом в полутемной библиотеке и что-то писала. Единственная свеча, догоревшая почти до основания, освещала ее усталое лицо, не скрытое, как обычно, под слоем пудры.
— Доброе утро, Николя. Я не смогла заснуть и решила пораньше спуститься вниз. Гийома нет по-прежнему. Вчера вечером я не слышала, как вы вернулись. Вы не помните, в котором часу вы вошли в дом?
Вопрос был задан прямо и требовал такого же прямого ответа. Подобный интерес она проявляла впервые.
— Значительно позже восьми, — солгал Николя.
Она недоверчиво посмотрела на него, и он заметил, что без прически и без грима она выглядит значительно старше. Лицо ее, с плотно сжатыми губами вместо привычной улыбки, приобрело жесткое выражение.
— Куда мог деться мой супруг? — спросила она. — Вы видели вчера Бурдо? Он мне ничего не сказал.
— Не волнуйтесь, сударыня, поиски продолжаются.
— Николя, вы не должны ничего от меня скрывать.
Вернув на лицо прежнюю улыбку, она встала. Позабыв, что на ней надето всего лишь домашнее утреннее платье, она вновь вернулась к роли обольстительницы. Глядя на нее, он неожиданно вспомнил о колдунье Цирцее, и его долго сдерживаемое воображение вырвалось на волю. Сначала, подобно сыну Сатурна Пику, он превратился в зеленого дятла, а затем, следуя по стопам спутников Улисса, в свинью. Суп, приготовленный Катриной, оказался не способным защитить его от козней коварной Цирцеи — Луизы. Предаваясь фантазиям на мифологические сюжеты, некогда прилежно выученные в коллеже, он незаметно для себя рассмеялся.
— Вам смешно? — удивилась Луиза Ларден.
Николя мигом вернулся на землю.
— Что вы, сударыня, нисколько. Простите, но мне пора идти.
— Идите, сударь, идите, никто вас не удерживает. Быть может, вы вернетесь с хорошими новостями. Но чем больше я на вас смотрю, тем больше убеждаюсь, что на вас нельзя положиться.
Он уже открыл дверь, когда она вновь позвала его…
— Простите меня, Николя, — произнесла она, протягивая ему руку, — я не хотела вас обидеть. Я места себе не нахожу от беспокойства. Ведь мы же друзья, не так ли?
— Я ваш слуга, сударыня.
Двуличие этой женщины возбуждало в нем любопытство, тем не менее он поспешил попрощаться с ней. Он никак не мог понять, какого рода чувства она ему внушала.
