— Сударь, — произнес Николя, — я попросил бы впредь не оскорблять меня, оскорбления могут выйти вам боком. И не уйду, пока вы не выслушаете меня.
Перепуганная пациентка смотрела то на лекаря, то на неизвестно откуда взявшегося субъекта,
— Предупреждаю вас, я спущу собаку, и тогда вам точно придется уйти, — рявкнул Декарт.
Он помог пациентке подняться с кресла и, поддерживая ее за здоровую руку, проводил к двери.
— Сударыня, отправляйтесь домой. Вам требуются покой и строгая диета. Завтра я навещу вас. Но будьте готовы, мне еще не раз придется пустить вам кровь, чтобы изгнать болезнетворные частицы. До свидания.
Пока Декарт провожал больную, на площадку бесшумно ступил человек и остался стоять, наблюдая за разыгрывавшимся у него на глазах спектаклем.
— О, мой выдающийся собрат, если все пациенты станут исполнять ваши предписания, у вас скоро не останется ни одного живого больного, — наконец, не выдержав, произнес вновь прибывший.
Николя тотчас узнал голос Семакгюса.
— Ну вот, не хватало только, чтобы еще этот черт сюда явился! — воскликнул Декарт, выталкивая женщину из комнаты.
Семакгюс спустился в зал и, приветственно подмигнув Николя, направился к Декарту.
— Дорогой собрат, мне надо с вами поговорить.
— И вы туда же! Однако вы себе льстите! Собрат! Не рядитесь в чужие одежды, господин костоправ[7]! А то мое терпение лопнет, и я добьюсь, чтобы вам запретили практиковать. Только выскочка без медицинского диплома может отрицать благотворное действие кровопускания и целиком уповать на природу!
— Оставьте в покое мой диплом, он ничуть не хуже вашего. А в наш просвещенный век вы с вашим кровопусканием похожи на увядший плод устаревших учений.
— Устаревшие учения! Он оскорбляет Гиппократа и Галена! «Наставления мудреца являются источником жизни».
Семакгюс взял стул и сел на него верхом. Николя сообразил, что в такой позе ему легче сдерживать свойственную его буйному темпераменту вспыльчивость. Он давно подметил, что сидя человек медленнее поддается гневу, чем стоя.
— Наставления, которыми вы пользуетесь, становятся источником смерти. Разве вы не понимаете, что кровопускание, полезное в случае полнокровия, вредит в большинстве иных случаев? Как вы собираетесь вылечить перелом у этой несчастной женщины, если вы постоянно лишаете ее сил? Более того, вы мучаете ее голодом, в то время как ей следовало бы прописать плотную еду и бургундское вино. При правильном питании ее рука давно бы уже зажила.
— Он богохульствует, издевается над отцами медицины! — взвизгнул Декарт. — «Отвергни от себя лживость уст и лукавство языка удали от себя»[8]. Если бы в ваших более чем посредственных рассуждениях содержалась хотя бы капля ума, вы бы знали, что, согласно учению Баталли[9], «кровь в человеческом теле подобна воде в добром источнике: чем больше ее извлекаешь, тем больше ее прибывает». Чем меньше крови останется, тем больше ее прибудет. Пуская кровь, мы извлекаем вредные гуморы, едкие и кислые вещества, избавляемся от вязкости, исцеляем от лихорадки. Чем чаще нам пускают кровь, тем мы здоровее, несчастный невежда!
Между тонких губ Декарта проступила пена. В пылу полемики он схватил ланцет и принялся чертить узоры на зеркальной поверхности кровавого пруда, забултыхавшегося в железном тазу.
— Прекратим этот спор, сударь, вы взяли плохой пример. Бедняга Патен[10] семь раз требовал, чтобы ему пустили кровь, и на седьмой скончался. Прислушиваться к классикам, конечно, прекрасно, но я предпочитаю полагаться на нашего друга, королевского врача Сенака. Надеюсь, вы его знаете? Чтобы отвести избыток крови от головы, ваши классики пускают кровь из пятки. Вы невежда, невежа, мошенник, и я хочу спросить вас прямо…
Николя решил прервать диалог, подробности которого от него явно ускользали, хотя он смутно подозревал, что Семакгюс выступает в нем с позиций здравого смысла. Впрочем, он судил не беспристрастно, ибо руководствовался скорее своими симпатиями, нежели знаниями. Провокационный характер заявлений Семакгюса и его активное стремление разозлить Декарта пробуждали в Николя некоторые сомнения.
— Довольно, господа, — бросил он, — вы продолжите ваш диспут в другое время. Господин Декарт, я прибыл по поручению начальника полиции де Сартина, уполномочившего меня вести следствие по делу об исчезновении комиссара Гийома Лардена. Нам известно, что вы один из тех, кто видел комиссара накануне его исчезновения.
Декарт подошел к камину и поворошил угли; головешки затрещали и вспыхнули ярким пламенем.
— Чего только ни случается в этом мире, исполненном нечестия, — вздохнул он. — Сей юноша…
— Я жду ответа, сударь.
— Действительно, десять дней назад я обедал в доме у супругов Ларден.
Семакгюс уже открыл рот, но Николя сдержал его порыв, положив ему руку на плечо. Внутри у него все кипело.
— Значит, с тех пор вы его больше не видели?
— Я же ответил вам. «Вы — свидетели Мои, говорит Господь»[11].
— Значит, с тех пор вы больше не встречали Лардена?
— Нет, не встречал. К чему такая настойчивость?
