Понимая, какой неприятный оборот принимают события, Семакгюс осторожно спустился в зал, отыскал подсвечник, а когда зажег свечу, увидел, что труп принадлежит Декарту: доктора закололи ланцетом для кровопускания. В растерянности он застыл и уже не помнит, сколько времени он там простоял. А когда опомнился, заторопился домой, чтобы потом сообщить властям.
Бурдо немедленно вызвал наряд городского караула и, оставив Семакгюса под надежной охраной, помчался в дом Декарта убедиться в смерти его хозяина и произвести первый осмотр места происшествия.
Свеча, зажженная Семакгюсом, давно погасла, и дом стоял, погруженный в темноту. С трудом отыскав новую свечу, Бурдо приступил к осмотру лежавшего на боку тела, из груди которого, на уровне сердца, действительно торчал хирургический ланцет. На испещренном трупными пятнами лице застыло выражение удивления, рот несчастного широко распахнулся. Казалось, в последнюю минуту жертва хотела что-то выкрикнуть или кого-то назвать.
Пол вокруг трупа пестрел мокрыми следами. Не обнаружив при осмотре помещения ничего необычного, Бурдо приказал стражникам забрать тело и отправить его в мертвецкую на предмет исследования.
Семакгюса инспектор решил временно посадить в камеру в Шатле. Хирург оказался не только единственным свидетелем убийства, но и, к несчастью для него, главным подозреваемым. Тем более ни для кого не являлось секретом, что между ним и убитым существовали натянутые отношения. Уходя из дома Декарта, Бурдо тщательно закрыл все двери, опечатал их полицейскими облатками и унес с собой ключи.
После рассказа инспектора наступила долгая тишина. Продолжая ходить кругами, Сартин жестом указал Бурдо на дверь, дав понять, что хочет остаться наедине с Николя.
— Благодарю вас, господин Бурдо. А теперь оставьте нас, мне надо проинструктировать вашего начальника.
Услышав слова Сартина, Николя не стал скрывать своей радости: значит, он по-прежнему отвечает за ведение расследования!
— С вашего разрешения, сударь, я бы хотел задать Бурдо один вопрос.
Сартин нетерпеливо кивнул.
— На одежде Семакгюса остались следы крови?
— Ни единого.
— Однако кровь Декарта должна была ее запачкать, — заметил Николя. — Когда тело упало на руки Семакгюса, кровь не могла не попасть на его одежду. Или вы думаете иначе?
Похоже, замечание Николя озадачило инспектора.
— Теперь, когда вы мне об этом говорите, — ответил он, — и припоминаю, что крови не было нигде: ни на трупе, ни на полу.
— Не уходите далеко, у нас с вами еще много дел. Мы пойдем осматривать тело и поговорим с Семакгюсом.
Бросив восхищенный взгляд на Николя, Бурдо вышел. Не скрывая раздражения, Сартин промолвил:
— Черт, это убийство лишь усложняет ситуацию. Господин Лe Флош, надеюсь, вы быстро во всем разберетесь. Не теряйте драгоценного времени, пытаясь разгадать загадки, не имеющие отношения к нашему делу. Поторопитесь, ради всего святого, а я распоряжусь, чтобы никто не вставлял вам палки в колеса. Главное, как вы понимаете, это служба его величеству и благо государства. Судьба Лардена меня нисколько не волнует, меня волнуют бумаги, которые могут попасть в руки неприятеля. Я понятно объясняю?
— Сударь, — осторожно начал Николя, — теперь, уяснив всю важность доверенного мне расследования, я обязан вам сказать, что, по моему мнению, факты, которые мне удалось узнать, а также последнее происшествие каким-то образом связаны между собой. Чтобы достичь цели, необходимо распутать все нити интриги, ибо любая из этих нитей может оказаться путеводной. Все, кто так или иначе знал Лардена, а особенно те, кто провел с ним вечер в «Коронованном дельфине», могут оказаться посвященными в важную тайну, которую вы соблаговолили мне раскрыть.
Казалось, Сартин не обратил внимания на слова молодого человека.
— Должен предупредить вас еще об одном, — продолжил он, — хотя искренне опасаюсь, что слова мои омрачат ваш чистый взгляд на наше правосудие: уверен, вы все еще питаете иллюзии относительно этой капризной дамы. Так знайте же, я — прежде всего чиновник, стоящий у кормила судебной власти. В силу полученных вами полномочий вы становитесь моим полноправным представителем. Мы обязаны соблюдать правила, предписанные нашей должностью, — но только в той мере, в какой они не вступают в противоречие с иной, высшей волей, волей монарха, альфой и омегой любой власти. И пользоваться этой властью надо с честью. Власть судьи идет от трона, а потому судейский горностай является продолжением королевской мантии.
И Сартин с нарочито серьезным видом несколько раз ласково провел рукой по расшитой ткани собственного фрака, словно это была парадная мантия, которую он надевал на заседания парламента, происходившие в присутствии его величества.
