Известие поставило Николя в тупик. Итак, незадолго до смерти Декарт почувствовал необходимость привести дела в порядок. И вместо того чтобы облагодетельствовать единственную родственницу, кузину Луизу Ларден, он остановил выбор на дочери комиссара, не связанной с ним никакими узами… От Декарта ниточка, без сомнения, тянулась к Лардену, подкинувшему Николя загадочную записку. И Декарт, и Ларден, покидая этот мир, адресовали живым загадочные послания. Почему Декарт составил завещание в пользу Мари Ларден, не имевшей к нему никакого отношения? Неужели этот старый развратник, вечно цеплявший личину святоши, попал под действие чар очаровательной и невинной девушки? А может, наоборот, неброская внешность скрывала преступную и страстную натуру Мари? Или Декарт решил обезопасить себя от покушения со стороны любовницы, чья ветреность и алчность не являлись для него секретом? Но ни в одном, ни в другом случае ничто не указывало на его готовность отойти в мир иной.
Пытаясь связать воедино попавшие к нему в руки нити, Николя перебрался на другой берег и поспешил в Шатле. Бурдо на месте не оказалось: он повез Семакгюса в Бастилию. Зато его ожидало заключение, составленное по результатам вскрытия тела Декарта. Согласно мнению производившего вскрытие Сансона, жертва была отравлена пирожными, начиненными мышьяком. Скорее всего, Декарт потерял сознание и упал, а потом его задушили, положив на лицо подушку. Николя не уставал удивляться, зачем преступнику понадобилось объединить два способа убийства, а затем, чтобы скрыть оба, инсценировать третий способ. Похоже, в этом деле маски надевали все, включая курносую; воистину, карнавал превращался в кровавый кошмар.
Выйдя из Шатле, он впервые после возвращения в Париж ощутил себя не у дел. В этот поздний час на город вместе с ночной мглой обрушился мороз, крепчавший с каждым часом из-за порывистого ветра. Николя позволил себе зайти в кондитерскую Сторера на улице Монторгей и устроил настоящую сладкую вакханалию, заказав сразу несколько любимых ромовых баб.
Войдя в дом господина де Ноблекура, он увидел Марион, хлопотавшую у плиты, где варился двойной бульон, который магистрат обычно выпивал перед сном. Сам Ноблекур ужинал где-то в городе. Николя отправился к себе в комнату. Разложив свой скудный багаж, он разделся и, протянув руку к окружавшим его со всех сторон книжным полкам, наугад взял одну из книг. Это оказалась поэма «Вер-Вер» Грессе[44]. Он открыл ее, и в глаза ему тотчас бросились строчки:
Николя горько улыбнулся. В голову опять полезли грустные мысли, вызванные письмом Изабеллы. Неожиданно он вспомнил элегантного молодого человека, увиденного им сегодня в зеркале мэтра Вашона. Логика подсказывала, что тем красавцем был он сам, но сознание отказывалось этому верить. Его новый облик искушал и одновременно таил угрозу. Николя отложил книгу и вытянулся на кровати. Свеча на прикроватном столике начала чадить. Длинная черная струйка поднималась вверх, к потолочным балкам, и на их блестящей поверхности постепенно образовалось черное пятно. Задумчиво обозрев пятно, он приподнялся, смочил слюной два пальца, загасил ими фитиль и снова лег, пытаясь сосредоточиться на мысли, упорно витавшей в его голове, но никак не желавшей складываться в четкий вывод. Пятно на потолке напоминало… Наконец-то! Перед глазами его предстало темное пятно на макушке черепа, найденного на Монфоконе. И, сделав очередное открытие, он заснул.
Воскресенье, 11 февраля 1761 года.
Субботний день Николя позволил себе посвятить блаженному ничегонеделанию. Он поздно проснулся и, воспользовавшись хорошей погодой, отправился бродить по городу. Он заходил в церкви, посетил Старый Лувр, полюбовался цитринами торговцев эстампами и картинами, а ближе к вечеру перекусил в таверне возле рынка. На обратном пути ему навстречу вылетела стайка мальчишек. С криками «Карнавал! вал! вал!» они несколько раз шлепнули его «крыской»[45]. Чтобы отчистить костюм от мела, которым его перепачкали, пришлось прибегнуть к услугам чистильщика. Усталый, он вернулся домой, улегся на кровать и допоздна читал. На следующее утро он отправился к мессе в церковь Сент-Эсташ. Он с удовольствием вслушивался в звуки, гулко разносившиеся под ее высокими просторными сводами; казалось, где-то в невидимой вышине играет гигантский орган.
