— Как вам удалось настолько завоевать доверие Сартина, что он дает вам специальное письмо, на основании которого вы действуете от его имени, и права ваши превышают права полицейского комиссара? Не обижайтесь на мое любопытство. Но раз вы удостоили меня расспросами, позвольте мне также быть с вами откровенным.
Николя попался в свою же ловушку, однако не жалел об этом. Он ценил доверие Бурдо и чувствовал, что этот разговор еще больше сблизит их. Теперь он видел перед собой другого Бурдо, более утонченного и серьезного.
— Тут нет никакой тайны, и моя история не слишком отличается от вашей, — ответил он. — Подкинутый ребенок, без родителей, без состояния. Сартину меня рекомендовал мой крестный, маркиз де Ранрей. А затем все произошло само собой, по воле начальника полиции и без моего участия. Кроме, быть может, моего стремления как можно лучше выполнять данные мне поручения.
Бурдо улыбнулся.
— Вот вы и становитесь философом — ставите вопросы, но не даете ответа. Я не сомневаюсь в вашей искренности. Но, полагаю, вы догадываетесь, что ваше положение вызывает удивление, о нем судачат в Шатле, а некоторые даже задают вопросы. Вас считают членом масонской ложи.
— Даже так… Но почему?
— Я думал, вы знаете, что Сартин является членом ложи Искусств Сент-Маргерит.
— Нет, не знаю. Я очень далек от всех этих вещей.
Простой, добродушный человек, каковым Николя считал Бурдо, предстал перед ним в совершенно ином свете. А он-то думал, что хорошо изучил своего помощника… Николя остро осознал несоответствие своего положения. После возвращения из Бретани он перестал управлять событиями. Не почувствовал, как его отношения с инспектором перешли на иной уровень. Принял эти перемены без лишних размышлений, но не без удовольствия. Раньше он опасался и даже был убежден, что начальник полиции использует его как инструмент. Сейчас его двусмысленное положение вроде бы осталось в прошлом, и он, похоже, заслужил доверие своего начальника. Но мог ли он столь стремительно перейти от роли инструмента к роли конфидента? Он предпочел не задаваться этим вопросом, полностью посвятив себя службе. Тем не менее он прекрасно отдавал себе отчет, что Бурдо не был простым служакой. Восприняв начинающего сыщика в качестве, так сказать, своего начальника, он проявил подлинное великодушие, встречающееся исключительно редко. Инспектор, опытный полицейский, в сущности, терпел его, добровольно отступал на второй план и соглашался исполнять его приказания. А он, неожиданно угодив почти на самый верх служебной иерархии, не выказал ни такта, ни необходимой деликатности. Николя немедленно отругал себя за невнимательность. Он сообразил, что вместо привычного обращения к нему по имени, Бурдо стал употреблять почтительное «сударь», более уместное при их нынешней субординации. Что ж, он постарается не забыть урок, преподнесенный ему Бурдо. Убежденный, что инспектор по-прежнему испытывает к нему искреннюю привязанность, он пообещал себе быть внимательным и как можно чаще доказывать помощнику глубокое уважение, которое он всегда питал к нему. Ведь он сам попросил у Сартина дать Бурдо ему в помощники.
Глухо выругавшись, Бурдо толкнул локтем Николя, призывая молодого человека обратить внимание на происходящее в зале. Подняв голову, Николя увидел, как оба подозреваемых, опорожнив последний стакан, встали и вышли из кабака. Инспектор шепотом велел Николя медленно сосчитать до тридцати. После такой паузы можно уходить, не вызывая подозрений и не рискуя столкнуться нос к носу с объектом слежки. Агент, выступивший в роли связного Сортирноса, получил от Бурдо приказ незаметно последить за обоими проходимцами, когда они выйдут из таверны. Поэтому сейчас Бурдо надеялся, что даже если они упустят подозреваемых, опытный агент прочно сядет им на хвост. Окинув критическим взором Николя, он посоветовал ему притвориться пьяным. Пошатываясь, они встали и, поддерживая друг друга и натыкаясь на столы, вышли на улицу.
