— Сколько я ни тренировался, мне так и не удалось победить Самсона. Ибо я не назорей. Говорят, что только Бог-Отец может наградить этим даром. Я хотел узнать, не могли бы вы похлопотать за меня перед Ним?
— Мой дорогой мальчик,— сказал Параклет,— нельзя получить дар назорея, если ты не участвовал в великих деяниях. А какие деяния совершил ты? Ну, будь же благоразумен. Твое нетерпение происходит от твоей еще зеленой молодости. Оно будет нам полезно, но помни, что иногда слишком много милостей могут стать непосильным грузом.
Но Базофон заупрямился и громко выкрикнул:
— Я хочу быть назореем!
Но не услышав ответа на свой вопрос и увидев, что ангелы-воины поднялись на ноги, звеня доспехами, он обернулся. Святой Дух улетел. И тогда Базофона обуял неистовый гнев, что весьма удивило ангелов, непривычных к ребяческим выходкам смертных”.
Когда профессор Стэндап умолк, кардинал Бонино, префект Святой Конгрегации Обрядов, испустил глубокий вздох. Каждый ожидал, что он скажет, и поэтому все молчали. Но он не сказал ничего. Его Высокопреосвященство ограничился лишь тем, что обвел своим гордым взглядом сидящих за столом. Тогда, чтобы прервать молчание, которое становилось тягостным, подал голос монсеньор Караколли.
— Конечно, это всего лишь легенда. В связи с этим я хотел бы напомнить вам, что в Средние века, например, в театре постоянно показывали так называемые фарсы. Что же касается этого текста, так замечательно, так легко переведенного для нас нашим дорогим другом...
— В этом тексте есть что-то гнусное,— сухо прервал его каноник Тортелли и обернулся к кардиналу, надеясь услышать от него слова одобрения.
— Готов согласиться,— опять заговорил нунций,— что в этой манере изображать в качестве действующих лиц Иисуса Христа, нашего Господа, и Святого Духа есть что-то развязное. Но такова народная традиция.
— Aura popularis[27],— сказал кардинал, цитируя Вергилия (“Энеида”, VI, 816) и Горация (“Оды”, III, 2, 20).
— Разве вы не видите, что Христос и Святой Дух здесь отделены от Отца,— язвительно заметил каноник.— Троица представляет собой единство. Она неразделима!
— Однако,— возразил нунций,— они действуют по отдельности. Христос воплотился в человека. Ни Отец, ни Святой Дух этого не сделали. В то же время Святой Дух снизошел на апостолов в виде огненных языков. Ни Отец, ни Христос этого не сделали. Что же касается Отца, так это он сотворил мир. Разве в Библии сказано, что Слово и Параклет тоже принимали в этом участие?
— Spiritus ubi vult spirat[28],— произнес кардинал.
Каноник был озадачен. Ведь в тексте Вульгаты[29] сказано иначе: Spiritus fiat ubi vult[30] (Святое благовествование от горячо любимого апостола 3, 8)[31]. Но момент был неподходящий для философских придирок, и он предпочел обойти эту тему и, поджав свою отвислую, словно у бульдога, губу, заговорил:
— Монсеньоры, и вы, господа, да будет мне позволено подчеркнуть и другие несуразности, которых набралось уже предостаточно, чтобы с полным правом предать анафеме это “Житие”. Я их отметил. Во-первых, даже считая, что живое существо может вознестись на Небо,— а это чисто языческое представление — мы не смогли бы предположить, что существо, облагодетельствованное такой исключительной милостью, не извлекло бы из этого глубоких уроков. А этот Базофон не то что не преуспел в богословских науках, а даже высмеял выдающихся учителей и предпочел физические упражнения Самсона. Да это же абсурд! На Небе могут пребывать только духовные сущности. Представьте себе святых, которые каждое утро идут заниматься гимнастикой! Бессмыслица! Непристойность!
— Данте, ведомый Беатриче, сумел живым подняться на Небо,— лукаво заметил Адриан Сальва.
Каноник только пожал плечами и не соизволил ответить на возражение, лукавый подтекст которого был, как ему казалось, продиктован исключительной низостью. Он продолжал:
— А этот дар назорея! Что это еще за выдумки? В действительности быть назореем, как сказано в Ветхом Завете, означало посвятить себя служению Богу. Назират обязывал человека к воздержанию, а чтобы назорея можно было узнать, он также давал обет никогда не стричь волосы. Так было в случае Самсона — это верно,— но так же было и в случае Самуила. Нигде в Священном Писании не говорится о каком-то особенном даре, связанном с их обетом.
— Поэтические вольности...— заметил нунций Караколли, которого начал раздражать сварливый пыл каноника.— Ведь это легенда, а не статья по богословию.
— Вольность! — воскликнул Тортелли.— Вольность! Именно так наша эпоха и скатывается к безбожию! Извращенное воображение царит повсюду. И вы еще говорите о поэзии?
Кардинал положил на плечо каноника свою ладонь, обтянутую красной перчаткой, чтобы его успокоить.
— Compos sui[32].
Потом, закрыв глаза, он, казалось, полностью потерял интерес к собранию, в котором принимал участие. Однако узенькая полоска света, проникавшая из-под его опущенных век, предупреждала, что бдительность не дремлет, притаившись на самом дне кардинальского логова.
И тогда слово взял профессор Сальва:
