«Я протестовала даже не столько против его тем или его мнений, сколько… против невозможного русского языка, которым он писал. В холодном бешенстве он ходил из угла в угол в моей комнате, тяжелой походкой на пятках, повторяя: „Вы бррраните, а дррругие хвальят…" Потом эта стычка наша замазывалась до… следующей книжки. Вначале я была так наивна, что раз искренно стала его жалеть: сказала, что евреям очень трудно писать, не имея своего собственного, родного языка. А писать действительно литературно можно только на одном и вот этом именно, внутренне родном языке. Язык древнееврейский? Мало кому из современных евреев он родной. Писать на жаргоне? Этого евреи не хотят. Они пишут (когда пишут) на языке страны, в которой живут. Но этот язык даже в тех случаях, когда страна – данная – их „родина", т. е. где они родились, – им не „родной", не „отечественный", ибо у них „родина" не совпадает с „отечеством", которого у евреев – нет. Ни Лермонтов, ни Некрасов, ни Толстой или Достоевский не могли бы быть евреями, как ни Гете, ни даже Ницше. Все это я ему высказала совершенно просто, в начале наших добрых отношений, повторяю – с наивностью, без всякого антисемитизма, а как факт, и с сожалением даже к судьбе писателей-евреев. И была испугана его возмущенным протестом. В дальнейшем я этого общего вопроса старалась не касаться. Кстати об антисемитизме. В том кругу русской интеллигенции, где мы жили, да и во всех кругах, более нам далеких, его просто не было».
«Литературная энциклопедия» в 1920—1930-х гг. сообщала: «Широко образованный искусствовед, Волынский много внимания уделял театру, а после революции – особенно балету. В 1925 г. он выпустил капитальный труд – „Книга ликований: Азбука классического танца", – посвященный обоснованию и защите так называемого классического балета. Возглавлял ленинградский Хореографический техникум. Печатал ряд статей по вопросам искусства (преимущественно танца) в ленинградском журнале „Жизнь искусства". Был председателем правления Ленинградского отделения Союза писателей (1920–1924 г.), председательствовал в коллегии издательства „Всемирная литература". Но своим „этическим" и „эстетическим" теориям он оставался слепо верен до конца своей жизни, не осознав их общественной реакционности, даже в условиях совершенно изменившейся социальной обстановки».
В большой статье о Волынском Борис Парамонов писал: «Аким Львович Волынский, если дать ему самое краткое и в то же время исчерпывающее определение, – предтеча русского культурного модернизма. Это важнее всего, а потом уже следует перечислять его специализации – философ-эссеист, критик, журналист, историк культуры (громадная книга о Леонардо) и даже знаток балета, посвятивший ему сочинение под названием «Книга великого ликования». Вот в этом названии сказался весь Волынский, каким он был и остался в памяти современников, – восторженный Дон Кихот культуры. Сочинения его в советской России были начисто забыты, потому что режиму не нужны, но имя его весьма часто вспоминалось, причем в позитивном контексте. Прежде всего, оно было известно из писем Чехова, где он часто и не без юмора упоминается (Чехов называл его Филоксерой), из мемуаров Чуковского о Блоке или же из мемуарной книги Федина „Горький среди нас“». <…>. Волынский еще до появления блестящей плеяды Бердяева, Булгакова, Струве заговорил о Канте как необходимой основе любого философствования. Он первым в России написал о Ницше и его малом подобии Оскаре Уайльде. И едва ли не главное именно в России: это Аким Волынский стал доказывать, что Достоевский важнее всех на свете народников и марксистов. До появления этапной книги Мережковского „Толстой и Достоевский" это было самое значительное из сказанного о Достоевском в России. Особенно нажимал Волынский на роман „Бесы", пользовавшийся в интеллигентских кругах дурной репутацией пасквиля на революцию.
Цикл статей Волынского о „Бесах" называется „Книга великого гнева". Чтобы убедиться в проникновеннейшем понимании Волынским проблематики „Бесов", возьмем только одну статью – „Романы Ставрогина": о том, что сегодня бы назвали темой сексуальной ориентации этого литературного персонажа. Перечисляются ставрогинские женщины, его, как сказали бы в старину, любовный интерес: жена Шатова, Даша, Марья Лебядкина, Лиза Хохлова – с соответствующими анализами.
О Лизе: „Была ли тут со стороны Ставрогина страсть в ее обычных нормальных проявлениях, с ее обычным пафосом, та страсть, которой он начал иметь тоже, может быть, желая окончательно выяснить для себя свой жизненный «уровень»; или же тут было с его стороны, при банкротстве нормальных сил, одно только оскорбительное для Лизы фантазирование опытного, но слабосильного эротического беса?" <…>.
