– Расскажи мне о своей крестной, – попросил я, – как мне к ней легче подобраться?
Поворот разговора для девушки вышел неожиданным, и она, продолжая по инерции всхлипывать, ответила:
– Зачем ты к ней пойдешь, она такая красивая!
– Как это красивая? – не понял я. У меня уже в голове вполне сформировался образ хитрой, коварной старухи с фальшивой улыбкой, и никакие красавицы в него не вмещались.
– Красивая, – повторила девушка, – и я не хочу, чтобы ты туда шел один.
– Погоди, сколько же ей лет?
– О, она совсем старая, но еще очень красивая, – непонятно объяснила Прасковья.
– Старая, это значит сколько? – осторожно уточнил я.
– Не знаю, много, наверное, лет двадцать пять, может быть даже больше.
Я прикинул, и у меня не очень получилось представить себе жену приятеля ее отца, в двадцать пять лет уже вдовствующую три года, да еще почему-то ставшую крестной матерью шестнадцати-семнадцатилетней девушки. В таком случае ей должно было быть, когда родилась Прасковья, лет восемь-девять.
– Не ходи туда, я не хочу, чтобы ты там был без меня! – добавила она.
Я промолчал, но невольно подумал с обычным мужским цинизмом: «Милая, если ты боишься соперниц, то лучше не разжигай и без того воспаленное воображение, а тащи на лавку и покажи, что такое настоящая женщина, чтобы у мужика и мысли не возникло смотреть куда-то на сторону». Однако такие приземленные построения совсем не подходят для романтических девушек, потому я вместо здравых доводов привел другие:
– Неужели я, по-твоему, взгляну на двадцатипятилетнюю старуху? Она, наверное, и ходить-то уже без палочки не может! Мне у нее нужно только узнать, кому она тебя продала. Это теперь единственная возможность найти людей, которые пытаются нас убить.
Кажется, мои доводы подействовали, и Прасковья немного успокоилась. Однако все равно не преминула сказать:
– Тебе совсем не нужно для этого с ней встречаться.
– Лучше расскажи, как мне туда попасть? – спросил я, игнорируя ее последнее замечание.
– Как попасть? – удивилась она. – Через ворота!
– Если я приду и попрошу рассказать, как она обокрала сироту-крестницу, и спрошу, кому она продала, ее в рабство, то меня просто выведут под белы ручки и выкинут в те же самые ворота, через которые я туда вошел, – терпеливо объяснил я. – Вспомни, какие у твоей крестной есть слабости, ну, например, что она любит, чего боится.
Прасковья задумалась, потом пожала плечами.
– Не знаю, раньше она любила гадать, в церковь еще любит ходить, наряжаться...
Женские слабости у дряхлой старухи, надо сказать, были самые обычные. Единственное, что мне в этой ситуации могло пригодиться, это вера в гадания.
– А лечиться она, случайно, не любит? – с надеждой спросил я. Прикинуться доктором мне было комфортнее, чем гадателем или хиромантом.
– Не знаю, когда я там жила, крестная ничем не болела.
Это ни о чем не говорило, для того, чтобы любить лечиться, хорошее здоровье совсем не помеха, а часто даже необходимое подспорье.
– Хорошо, остановимся на гаданиях. На чем она любила гадать?
Прасковья задумалась, потом перечислила самые популярные у нас виды гадания: на воде, решете, воске, особенно на рафлях. Последнее мне больше всего подходило, оно выглядело самым серьезным.
К тому же гадание по рафлям было строго запрещено и ставилось наряду с волхованием. Рафля – значит решетка, отсюда и гадальные листы назывались рафлями. Они были разграфлены на отделения, в которых под номерами показаны разные случаи и действия. На такой гадальный лист нужно было бросить пшеничное или ячменное зерно; на каком изображении или притче оно остановится, то с гадающим в жизни сбудется.
Купить из-под полы гадальные рафли было не вопросом, я даже знал, где их продают. Оставалось как можно больше узнать о таинственной крестной и тогда явиться к ней во всеоружии, как говорится, оккультных знаний.
– Пойдем в избу, расскажешь мне все, что помнишь о крестной, – потребовал я, заражаясь интересной идеей. Если ее удастся реализовать, то «старушку» можно будет не только «расколоть», но и манипулировать ей по своему усмотрению. Люди, верящие в подобные, вещи, обычно хорошо управляемы.
Как Прасковья не отказывалась, ссылаясь на то, что мало знает и помнит, но вытянуть из нее сведений удалось довольно много. Это и понятно, порой мы сами не знаем, сколько подробностей нам известно о Жизни окружающих. Наша беседа затянулась надолго, и кончили мы только тогда, когда пробудились наш бдительный страж со своей верной подругой. Аксинья, наконец, взявшая на себя хозяйственные хлопоты, занималась завтраком, а Ваня слонялся вблизи меня, ожидая начала разбора полетов. Я не обращал на него внимания, и это угнетало парня больше, чем упреки. Наконец он не выдержал и, жалко улыбаясь, стал каяться. Я рассеяно выслушал невразумительные оправдания и, когда он пошел на второй круг, коротко спросил:
– Помнишь, что я тебе сказал ночью?
– Помню, – ответил он, пряча глаза.
– Значит, и говорить больше не о чем, все в твоих руках. Я погибать из-за твоей расхлябанности не намерен.
Парень уныло кивнул и ушел.
