Иван Никанорович обиделся, открыл было рот, уже хотел назвать имя, но опомнился и только махнул рукой:
– Не веришь, не верь, я тебя предупредил, а там как знаешь.
Теперь впору было задуматься мне, что дальше делать с этим приобретением. Держать его было негде, разве что связанным под лавкой. Я уже пожалел, что не применил агрессивную методику выколачивания сведений: запутать до полного шока, сломить волю и заставить признаться и в том, что было и чего не было. Однако момент был все равно упущен, потому пришлось идти более медленным путем.
– Ладно, не хочешь говорить, не говори, тебе же хуже, – равнодушно констатировал я. – И о хозяйке своей тоже ничего не расскажешь?
Управляющий посмотрел на меня с плохо скрываемой насмешкой.
Гуманность «следствия» вызвала иллюзию, что у него есть шансы не только спастись, но и что-то на этом выиграть.
– Чего мне с тобой говорить, теперь тебе полный конец, – с угрозой начал он. – Мои люди тебя под землей отыщут! Вези меня с почетом назад, тогда я еще, может быть, за тебя словечко и замолвлю!
– Ладно, Иван Никанорович, – примирительно сказал я, – ничего не поделать, значит, у нас с тобой дружба не получилась. Жаль, но насильно мил не будешь. Ваня! – закричал я в окно. – Неси сюда веревку, да потолще, чтобы не оборвалась!
Управляющий внимательно посмотрел на меня, немного встревожился, но пока еще продолжал держаться гордым соколом.
Я же спокойно сидел и ждал, когда парень исполнит приказ. Иван Никанорович, не заметив во мне робости, кашлянул и поинтересовался:
– А зачем тебе веревка?
– Веревка-то? Так для одного дела, – небрежно, отводя от него взгляд, ответил я, – да ты не бойся, тебя это не касается.
Скажи я обратное, он, возможно, посчитал, что его просто запугивают, теперь же смутился и не так уверенно, как раньше, продолжил стращать неминуемым возмездием:
– Не хочешь сразу покаяться, это плохо, брат. Чем дольше меня в плену продержишь, тем тебе хуже, – бормотал он, тревожно глядя на входную дверь.
– Ты же сам, Иван Никанорович, говоришь, что у меня нет выхода. Куда не кинь, всюду клин, так что же мне одному погибать? За компанию, говорят, и жид удавился.
– Какой еще жид? – всполошился он. – Не знаю я никакого жида, я православный!
– Это-то и плохо, – грустно сказал я.
– Ч-что в том п-плохого, – опять начал заикаться управляющий.
– А то, что если умрешь без покаяния, то не видать тебе рая, как своих ушей. Так и будешь до скончания века гореть в аду.
Иван Никанорович, несмотря на острый ум, логическую связь со смертью без покаяния и веревкой заметить не захотел, потребовал разъяснений:
– А почему я помру без покаяния?
– Так где же я тебе попа сейчас найду? Да и зачем это мне, ты мне ничего говорить не хочешь, а я для тебя буду на священника тратиться!
В этот момент в избу вошел мой бестолковый рында с куском веревки в руке и спросил:
– Такая подойдет?
– Я тебе что велел принести? – набросился я на него. – Я тебе сказал, что крепкую веревку нужно, чтобы не оборвалась! А ты что принес, разве такая человека выдержит?
Ваня недоуменно повертел кусок веревки в руке, не зная, что и думать.
– Ты посмотри на Ивана Никаноровича, он мужчина солидный, тяжелый, а на твоей разве что цыпленка можно повесить!
Ваня оценивающе осмотрел управляющего и, сообразив в чем дело, повинно сказал:
– Нет у нас хороших веревок, я лучше кожаную вожжу принесу, она точно его удержит, да и висеть на ней сподручнее, не так будет шею натирать.
Кожаная вожжа управляющего дожала. Он опять позеленел и его начало тошнить.
Такой изнеженности от средневековой сволочи я никак не ожидал.
– Видишь, что ты наделал! – вновь закричал я на парнишку. – Неси скорее вожжу или что хочешь, а то он нам тут все полы загадит!
Ваня кивнул и бросился вон, а Иван Никанорович повалился мне в ноги:
– Государь-батюшка, не погуби! Заставь за себя век Бога молить! Не своей волей Прасковыошку-сиротку в чужие люди отдал, попутала меня баба проклятая!
– Ладно, рассказывай все без утайки, а там посмотрим, казнить тебя или миловать!
– Миловать, государь, тебе за то на том свете зачтется!
– Ну, это еще неизвестно. Ладно, говори, только не ври, учти, времени у тебя не осталось.
– Верка Прохорова на сиротскую казну польстилась и велела девку извести!
Он замолчал. Пришлось его подогнать:
– Это я уже слышал, говори по делу, а то сейчас Ваня вернется!
Управляющий, вздрагивая от каждого шороха и со страхом косясь на дверь, начал торопливо рассказывать о том, как у крестной созрел план объявить о смерти Прасковьи и захватить в одни руки объединенное состояние обеих купеческих семей. Естественно, себе Иван Никанорович оставил роль слепого орудия коварной купеческой вдовы. Ничего необычного в этой истории не было, типичная, как говорится, «бытовуха», удивляло только изощренность исполнения. Они с крестной даже похоронили какую-то девушку в семейном захоронении, а саму сироту продали в бордель.
– Я слезами плакал, молил Верку пожалеть сироту, она на меня только ногами топала, – окончил он свой рассказ.
