– Отнесите ее в покои, – попросил я двух одетых в исподнее мужиков. – Только осторожно, у нее случился удар.
Веру подняли на руки и унесли, и теперь все внимание присутствующих сосредоточилось на Прасковье. Как раньше с Матреной, восставшая из могилы девушка сначала вызвала суеверный ужас, но когда дворовые поняли, что она жива и здорова, ей искренне обрадовались. Дело было еще в том, что в этом тереме жили холопы не Прохоровых, а ее родителей.
Как только все открылось, начались охи и вздохи, и Прасковья сделалась героиней дня. Пока кипели в горнице страсти, я подошел к подьячему. Он почему-то выглядел не удивленным, чего можно было ожидать, а подавленным.
– Вы все слышали? – спросил я.
– Да, – как-то слишком вяло ответил Иван Владимирович, – слышали. Выходит, все это принадлежит нашей Прасковьюшке?
– Вот именно, и вы теперь должны подтвердить, что ее преступно объявили умершей и продали, можно сказать, в рабство. Купчиха Прохорова сама при вас об этом сказала!
На мой взгляд, вопрос был простой, но подьячий почему-то вел себя как-то не так, как следовало бы сообразно ситуации. Его полное, обычно добродушно-ироничное лицо сделалось таким встревоженным, что я и сам невольно напрягся.
– Иван Владимирович, что-нибудь не так? – прямо спросил я.
– Нет, Алексей Григорьевич, здесь-то все ясно, обычное дело, ограбили лихие люди сироту, только...
– Что только? – не выдержал я его медлительности.
– Тут давеча душегубка говорила о дьяке Ерастове. – Он опять замолчал, старательно от меня отворачиваясь.
– Говорила, ну и что? Велико дело, какой-то дьяк.
– В том-то и дело, что не какой-то. Упаси тебя Боже оказаться у него на пути. И сам сойди, и детям накажи.
Я понял, какие чувства обуревают моего знакомого. Он достаточно знал местные реалии, чтобы иметь возможность лучше меня ориентироваться в обстановке.
– Раньше бы ты мне такое сказал, может, я и не стал заступать ему путь, а теперь уже поздно. У нас с ним давно свои счеты. Только я не знал ни имени этого человека, ни звания. Теперь хоть буду представлять, кто на меня охотится.
– Плохо, очень все это плохо. Прости, Алексей Григорьевич, но тут я тебе не помощник. Был бы один, тогда еще подумал, а всем семейством рисковать не могу. Ему стоит слово сказать, как меня на одну ладонь положат, другой прихлопнут, и только мокрое место останется! Отступись ты от него, ради Бога, беги, куда глаза глядят, да возьми с собой Прасковью. Раз за девушку Ерастов свои деньги отдал, теперь только что на краю света ее не найдет. Да и то вряд ли. Не такой это человек, с которым можно шутки шутить!
Подьячий был так встревожен, что оказался при-частен к темным делам дьяка, что, кажется, и сам готов был бежать, куда глаза глядят. Нужно было его хоть как-то успокоить, и я кивнул ему и его сыну на дверь.
Мы втроем вышли во двор.
– Вам тогда лучше отсюда уйти, – сказал я, – по именам вас никто не знает, да и местные вас разглядеть не успели, им было не до того. Так что идите тем же путем, что мы сюда попали. А меня простите, что втянул вас в такое дело. Видит Бог, я и сам не знал, с кем связался.
Иван Владимирович кивнул, непонятно чему, то ли моим извинениям, то ли правильности решения не втягивать их в это дело.
– Пожалуй, мы и правда пойдем, – смущаясь, сказал он. – Прости, но не мне тягаться с дьяком Ерастовым. Не по Сеньке шапка!
Однако совершенно неожиданно в разговор вмешался его старший сын:
– Ты прости меня, батюшка, я свой долг знаю и из твоей воли не выйду, но позволь мне остаться с окольничим.
Иван Владимирович оторопело на него уставился.
– Это что ты такое, Сидор, говоришь? Это как так остаться?
– Мне, батюшка, и жизнь не в жизнь будет, если с Прасковьюшкой что-нибудь случится!
Мы с подьячим одновременно вытаращили на парня глаза, правда, каждый по своему поводу.
– Это как же прикажешь тебя понимать? – растерянно спросил отец.
– А как хочешь, батюшка, так и понимай, но без Прасковьи мне не жить!
– А она сама что об этом думает? – осторожно спросил я, беспокоясь, собственно, не о Сидоре, а о своей юной любовнице.
– Думаю, что я ей тоже люб, – твердо ответил он.
– Ты, Сидор, того, обо мне не хочешь думать, о матери и братьях с сестрами подумай. Если на нас взъестся Михайло Маркович, то никому житья не будет. Ты это хорошо уразумей!
– Авось как-нибудь справимся. Бог не выдаст, свинья не съест. Я вот ее дядюшке помогу, да и заслужу девицу!
«Значит, я уже стал Прасковье дядей, – не без грустной иронии подумал я, – быстро она меня списала в родственники».
Нужно было как-то урегулировать ситуацию. После всех впечатлений сегодняшнего вечера мне только не хватало участвовать в семейной распре. К тому же следовало узнать, что думает по этому поводу сама девушка. Поэтому я предложил компромисс:
– Вы сейчас идите к себе, а утром будем разбираться, кто кого любит, и нужна ли Прасковье помощь. Как говорится, утро вечера мудренее.
– А вдруг на нее кто-нибудь нападет? – упрямо возразил парень. – Кто ее защитит от ворогов?
– Я защищу. Идите с богом, мне еще нужно выяснить, что случилось с купчихой.
