– Врешь ты все, вражина, – возмутился доселе молчавший Автаном, – не грозил я тебе, ты сам на деньги польстился!
– Какие деньги, ты на меня зря не наговаривай!
– Молчать! – прервал я бессмысленный спор и обратился к предателю. – Теперь ты говори, да без утайки, соврешь, казню, правду скажешь, может и помилую.
Автаном угрюмо на меня посмотрел, но когда мы встретились взглядами, первым отвел глаза.
– Нечего особо и говорить. Прельстили меня по пьяному делу доносить обо всем, что тут у нас делается, обещали озолотить. Озолотили! За все про все медный грош дали, да со мной же его и пропили!
Он замолчал, переживая свой промах.
– За Христа хоть тридцать серебряников отвалили, а тут... Эх, грехи наши тяжкие!
– Что это были за люди, какой им у вас здесь интерес? – перебил я тяжелые думы продешевившего Иуды.
– Люди как люди, такие же, как мы, холопы. Они о себе много не говорили, ни кому служат, ни где живут. Интереса их не знаю, они мне ничего про такое не сообщали. Пили много, это чего греха таить... Они-то и велели рассказывать, что здесь почем, и все дела.
– Когда ты им сказал о том, что Прасковья вернулась?
– Сегодня утром, – ответил он, пряча глаза.
– Первая ложь, – загнул я палец. – Три раза соврешь, лишишься жизни.
Автаном немного смутился, порыскал взглядом по горнице, сознался:
– Твоя, правда, соврал, как они научили. Побежал ночью, сразу, как вы объявились.
– К кому побежал?
– Здесь поблизости. Ваське Кривому доложил.
– Рассказывай все в точности, – оживился я. – Что за Васька, где живет, кому служит!
– Здесь рядышком, за утлом в переулке, изба такая корявая, там раньше Варвара-бражница жила, – объяснил он, для наглядности показав пальцем направление.
– Кому служит, знаешь?
– Это нам неведомо, а Ваське Кривому нужно стучать сначала три раза, а потом еще один, тогда он и откроет!
Больше, сколько я ни бился, ничего интересного Автаном рассказать не смог. Использовали его, скорее всего, втемную, пользуясь извинительной национальной склонностью. Теперь, хоть что-то выяснив, нам предстояло искать концы в соседнем переулке.
Определив обоих мужиков под арест, мы с Сидором отправились на поиски «корявой» избы. Время было полуночное, самое подходящее для разбоя и темных дел. «Корявую» избу Автаном описал в точности, действительно, даже в ряду неказистых соседних строений она выделялась небрежностью постройки, разной толщиной бревнами в стенах и несимметричными пропорциями. Мы осмотрели прилегающую территорию, такую же запущенную, как и сама изба, потом обошли ее вокруг. Единственное ее окно выходило на пустырь, заросший бурьяном.
– Я зайду один, а ты сторожи окно, – сказал я Горюнову. – Если что, действуй по обстоятельствам. Будет все тихо, сторожи дверь, чтобы нас не застали врасплох.
Сидор кивнул и завернул за угол. Я подошел к двери и постучал так, как объяснил Автаном, три раза и после паузы еще один. Будто меня ждали, сразу же за дверями завозились, заскрипели петли, и в дверной щели показалась всклоченная голова.
– Ты что ли, Автаномка? – спросил сиплый голос.
– Он самый, – ответил я и ударил всклоченного человека кулаком в подбородок. Голова хрюкнула и исчезла.
Я вбежал в избу. На столе горела тусклая сальная свеча, едва освещая убогое жилище. Хозяин возился на полу, ругался матом и пытался встать на четвереньки.
– Здорово, Кривой! – поприветствовал я его, ударом ноги вновь сбивая его на пол. Тот екнул и повалился набок.
– Ты это чего? Кто такой? Почему дерешься? – спросил он, оставаясь лежать.
– Черт, пришел по твою душу!
– Какой еще черт, ты что, добрый человек, людям отдыхать мешаешь? Разве это можно?!
– Добрый человек? – воскликнул я. – Да ты посмотри на меня!
К сожалению, в избе было так мало света, что мой костюм терял половину своей привлекательности. Однако и то, что кривой смог рассмотреть одним глазом, ему совсем не понравилось.
– Ты, что, правда, нечистый? – спросил он дрожащим голосом.
– А то! Вставай, собирайся в чистилище. Тебя давно в аду дожидаются!
Не знаю, поверил ли он мне, но так как я не утаскивал его в ад немедленно, решил поторговаться:
– Что ж так сразу в ад, я тебе еще на земле пригожусь! Дай хоть перед смертью покаяться! Может, я так себе прощение заслужу!
– Ладно, давай кайся, – согласился я, предполагая, что сейчас услышу о похищении девушки. Однако Васька заговорил совсем на другую тему.
– Пожар большой нынче утром в Москве будет! Такой пожар, что и свет не видывал. Много людишек погорит! Каюсь, Господи, я к тому руку приложил!
– Что еще за пожар, – в первую минуту растерялся я, – давай подробно рассказывай!
– Город подпалим с разных сторон. Государь днем вдовую царицу встречает, так чтобы московские людишки думали, что Господу то неугодно. Не матушка она ему, мол, а признает сыном по принуждению. А как сгорит Москва, так наши люди кричать почнут, что ложный царь во всем виноват. Был бы правый, так того несчастья не получилось!
– И много вас таких поджигателей?
