— Тут нельзя ошибиться.
— Разрушить?
— Сначала она шептала по-английски. Было плохо слышно, но именно это говорил Арчер. Я единственная могу остановить рассвет и что-то еще. Я в конце почти не расслышала. Она тихо говорила. Но потом добавила на нашем с сестрой языке: «Только ты способна это разрушить».
— Коттен, ты должна признать: от всех этих разговоров с мертвой сестрой просто мурашки по коже.
Коттен хмуро посмотрела на нее.
— Прости. — Ванесса обняла подругу за плечи, они повернулись и пошли по песку. — Ладно, давай все обдумаем. Два разных человека в разное время говорят тебе, что ты единственная способна что-то остановить — не дать солнцу подняться или остановить рассвет. И выходит, что оба говорят на выдуманном языке, на котором ты общалась с мертвой сестрой-близняшкой, когда была совсем маленькой. Давай пока забудем, что это очень странно. — Ванесса кивнула на горизонт. — Вот тебе солнце, и как раз рассвет. Как ты вообще можешь это остановить? Это бессмысленно на любом языке.
— Мне нужно с кем-нибудь поговорить.
— С твоим приятелем-священником?
— Я пыталась с ним созвониться, но там автоответчик. Может, он еще даже из Рима не вернулся. Я не знаю, что делать.
Ванесса убрала руку:
— Коттен, ты только не кусайся, но вдруг тебе просто показалось, что ты все это слышала? Старуха ведь очень тихо говорила, тебе пришлось вслушиваться, чтобы понять.
Коттен перестала хмуриться и вздохнула:
— Кажется, я действительно много выпила.
И все же она никому не рассказывала о своей близняшке всего — о том, почему Мотнис перестала приходить к ней, почему они больше не разговаривали.
Коттен шла вдоль линии прибоя, Ванесса рядом. Несколько куликов прилетели на пляж и принялись искать в песке лакомые кусочки.
— Я утром улетаю в Нассау на съемки, — сказала Ванесса. — Два дня дом в твоем распоряжении. Поваляйся, отдохни и забудь о том, что произошло. Развлекись. Почитай какой-нибудь дурацкий роман, загорай, строй глазки парням на пляже — не все тут голубые. Черт, да переспи с кем-нибудь!
Коттен хихикнула. За весь году нее был секс только с Торнтоном. Она не умеет спать с кем попало. Девушка оглянулась на встающее солнце.
— Все это абсурд. Солнце… чертов рассвет, — Коттен поднимала ногами брызги. — Ну их нафиг.
— Вот и умница, — Ванесса взяла подругу за руку. — Пойдем, позавтракаем.
Коттен стояла на балконе и смотрела, как Ванесса идет по парковке к своей машине. Подруга обернулась и помахала, потом села в кабриолет «БМВ» и выехала со стоянки. Взглянув на пляж, быстро заполняющийся солнцепоклонниками, Коттен вернулась в квартиру. Ей вспомнился первый день в колледже, когда она познакомилась со своей соседкой по комнате, изумительно красивой латиноамериканкой из Майами. Коттен изучала журналистику, Ванесса — театральное искусство.
В тот первый год Коттен узнала три качества Ванессы: верность друзьям, щедрое сердце и чудесная способность смеяться в самые тяжелые минуты. Именно это нравилось ей в Ванессе и сейчас, много лет спустя. Когда Ванесса призналась в своих сексуальных пристрастиях. Коттен это не смутило. Они поклялись, что это никогда не помешает их дружбе. За годы учебы в колледже они стали ближе, чем сестры, — доверяли, делились всем и обсуждали несчастную любовь, трагичные расставания и бесконечные сомнения.
Коттен упала на кровать. Боже правый, как эта девчонка живет в таком ритме? Сегодня воскресенье, а в субботу они всю ночь протанцевали. Она без сил, у нее похмелье, а Несси уехала работать и выглядела на миллион долларов. И завтра Ванесса не расклеится, а полетит на Багамы. Просто вечный двигатель.
Коттен застонала, прижала подушку к груди и зевнула. Полежала еще минут десять; в голове крутились воспоминания об Ираке, детских глазах, глазах Джона, свечах, отражающихся в глазах старухи.
— Забудь, — сказала она себе, поворачиваясь на бок. Попыталась заснуть, но не смогла и в конце концов поднялась.
Вытащив органайзер из сумки, она полистала странички с телефонами, взяла трубку и набрала номер. Через три звонка ей ответили.
— Бюро расследований Руби.
— Привет, дядя Гас.
— Ну и ну, — произнес Гас Руби. — Удивительно — моя любимая племянница все еще разговаривает с нами, презренными батраками, после болтовни с Папой и прочего.
— Во-первых, дядя Гас, я с Папой не болтала — он занимался своими папскими делами. А во-вторых, никогда не думала, что ты презренный батрак. Ты один из самых высокочтимых батраков, которых я знаю.
— Ну, ты меня успокоила.
— Слушай, почему ты отвечаешь на звонки словами «Бюро расследований Руби»?
