— Ну и скажу… Я, товарищ Миша, имею свою теорию на бабью жизнь. По-моему, это унизительно для человеческого достоинства быть «привле-ка-тель-ной»… Быть этаким цветком, который пчел, самцов, к себе привлекает. «Секс-эппиль» дурацкий. Природе нужно только производство детей, а на остальное ей наплевать с высокого дерева: на нашу душу, мозги, высшие стремления… Вот я и не желаю «быть привлекательной». Словно я какая-то проститутка, вещь для приманки, для показу. Не желаю я быть этаким «медом» для голодных парней, чтоб они с загоревшимися глазами и паскудными улыбками на мои губы, да грудь, да ножки глядели. Тьфу… Хочу я быть, прежде всего, Человеком, а не самкой, не бабой.
— А замуж-то выйти, поди не прочь?
— Ну и что ж, — спокойно отпарировала комсомолка… — Коли придет такое время, настоящая любовь вместе с дружбой, — я вовсе не прочь. И любить буду хорошо, крепко, по-человечески, без ревностей и трагедий… И матерью хорошей буду. А пока там что — буду делать в жизни свое дело. Мы вот с Танькой физкультинструкторами будем — народное здоровье сохранять для Родины… Каждая женщина должна в жизни свое дело делать, а не глядеть, как бы поскорее замуж выскочить… А если доведется, так я хочу, чтобы меня за меня самую любили, а не за локончики, ножки и прочее. Унизительно это до чорта: что я — красивая лошадь на базаре? А мужские глаза и лапы по мне лазить будут и распаляться?.. К дьяволу!.. Или какая-то там «мисс Европа», которая полуголенькой премии за красоту ищет, чтобы потом красотой своей деньгу зарабатывать — то ли в Холливуде, то ли у миллионеров, то ли в «выгодном браке»… К чорту! По-моему, проклятие женского рода вовсе не рождение детей, а именно охота за женским телом… Надо мужиков от этого отучить. Небось «мистеров Европы» нету? Мужчине стыдно было бы полуголым перед женскими экспертами появиться? А почему нас на это подуськивают? Сволочи долгоштанные, кобелячье племя..
В голосе Вари было столько горячего задора, что все рассмеялись.
— Правильно, товарищ человечишка!.. Ответила, что надо! Ни себя, ни д'Артаньяна в обиду не дала… За тобой, ежели кто смельчак на тебе женится, не пропадет!..
— Правильно, Варя, — одобрительно отозвалась Таня. — Нужно поменьше значения женскому телу и красоте придавать… А то за ним очень часто нашей души, сердца, жизни не видно… Я вот французский язык теперь учу. Так там уже и вообще слова «человек» нету…
— Как так?
— Да так: «homme» это обозначает и мужчину и человека. Одновременно… Обидно!
— Да, ведь народная мудрость говорит же, — ядовито ввернул Полмаркса, — «селедка — не рыба, баба — не человек»…
— Иди ты к чорту со старыми глупостями… Вот почему я д'Артаньяшку люблю, что у него мозги светлые и честные.
— А и верно, — заступилась и Таня за художника. — Право, наш д'Артаньян — стоющий парень. Пусть, может, не так, чтобы внешне боевой, так не всем же петухами быть! А душа у него чудесная. И мозги и совесть — не вам чета.
— Совесть? А с чем ее едят? Дай-ка мне полкила этой твоей совести закусить водку. А еще советская девка! Этакие «духовные» уклоны… А что вы, дядя Миша, про д'Артаньяна нашего думаете?
Пенза неторопливо пожал широкими плечами и вынул трубку изо рта. Глаза его были оживленными и веселыми.
— Да, как сказать… Мало я его знаю А только любопытно, что самые счастливые люди в жизни — идеалисты и мученики.
— Мученики? Какого дьявола им счастливыми быть?
Опять Пенза пожал плечами. — Ну, очевидно, счастье не в набитом желудке. Есть что-то другое, что привлекает человека и делает его жизнь осмысленной. «Не хлебом единым жив человек»…
Но такая философия не интересовала подвыпившую молодую компанию. Только Таня внимательно смотрела на задумчивое лицо своего соседа и понимающе улыбалась ему. — Довольно тебе, Танька, нашего дядю Мишу монополизировать! — раздался возглас Полмаркса. — Запевай лучше студенческую про Коперника.
Таня подмигнула Пензе и тот послушно взялся за бутылку, не переставая удивляться тренировке советской молодежи: они могли выпить несравненно больше, чем молодежь старого времени…
Через полчаса появился в дверях художник, навьюченный многочисленными свертками и пакетами. Когда его стали авралом[26] разгружать — все только охали и ахали: столько вкусных штук было им принесено.
— Святая яичница! — орал в восторге Полмаркса. — Да ведь это прямо, — он не находил даже слова, чтобы выразить свой восторг. — Это… прямо, чорт побери, сверхклассически.
— Да ты, д'Артаньяшка, миллионером заделался? Скудова это у тебя?
