Настя увидела свет в их окне, приветливо махнула рукой. Валентина замахала в ответ – заходи, мол. Ей не терпелось вызнать, откуда взялась машина и сложно ли ее водить. Настя кивнула – сейчас зайду, только вещи достану. Она открыла багажник, и тут ее заметили Маша с Гошей, которые прогуливались по снежным дорожкам. Георгий сжал Настену в объятиях, Мария запищала что-то приветственное.
– Все, теперь уж не зайдет, – вздохнула Валька. – Сейчас они ее в казарму утащат.
За окном выл-веселился ветер, нагоняя облака на редкие звезды.
Валя и Катя в гостиничном номере в очередной раз пытались согреться под тонкими полушерстяными одеялами.
Маша в казарме угощала Настю водочкой и выпытывала, каково это – самой водить машину.
Девушки и не догадывались о том, что завтра их жизнь круто изменится.
…Дзынь! Дзынь-дзынь-дзынь!
Из полуяви-полусна-полумечты ее, Екатерину Сергеевну Калашникову, кандидата филологических наук и доцента, тридцати двух лет от роду, вырвал резкий телефонный звонок. Она мельком взглянула на будильник: ого, уже четверть третьего ночи! – и понеслась на кухню. Профессор Дьячков дрых без задних ног, даже не пошевелился. Добежала – босиком, путаясь в халате, – схватила трубку, запыхавшись, проговорила:
– Алло?!
Услышала. Переспросила. Побледнела.
Трубка выпала из ее рук…
Я вернулся домой, в свою барскую коммуналку на Большой Дмитровке поздно. Рождественские колокола уже давно отзвонили.
Соседей моих, слава богу, в квартире видно не было. Отставник Федотыч принципиально не признавал вновь обретенных праздников и напивался лишь – как он привык за долгую жизнь – Первого мая, Седьмого ноября, 23 Февраля и в День танкиста. Сейчас он, вестимо, дрых, как в обычный, самый прозаический день. Другая моя соседка – мать-одиночка дворничиха Женечка вместе со своим пацаненком, видать, уехали на историческую родину – город Грязи Воронежской области.
Я не спеша выпил на тихой кухне крепчайшего чая. Затем разделся до трусов и выполнил ежедневную норму: двадцать подтягиваний, двадцать «пистолетиков» на левой ноге, двадцать – на правой, а потом снова двадцать подтягиваний. После чего перешел к водным процедурам. Освежившись контрастным душем и накрепко растершись махровым полотенцем, я с удивлением и удовольствием обнаружил, что чувствую себя – как новенький. Хоть несись навстречу новым приключениям.
Но мне надо было, увы, поработать головой. Я вздохнул и надел махровый халат. Вспоминал своего учителя, великого Валерия Петровича Ходасевича, – как он говаривал: «Всегда нужно улучить момент, чтобы остановиться и понять, куда бежать дальше. А не то убежишь совсем в другую сторону».
Сейчас, как мне казалось, такой момент наступил. На своем столе в огромной коммунальной кухне я разложил листы бумаги и остро отточенные карандаши. Валерий Петрович советовал обязательно сопровождать мыслительный процесс записями. И я хоть и не любил писанины, но все-таки был вынужден согласиться с ним. Опытом был учен: это действительно помогало.
Я уселся за стол. Вздохнул. Глянул в окно. Кухню в качестве рабочего места я любил, во-первых, за то, что горячий чай или кофе всегда под рукою. А во-вторых, из окон отсюда видно здание Генпрокуратуры России. Хотя бы одно окно в нем, в любую ночь-полночь, да светилось – и мне приятно было думать, что какой-то мой официальный коллега корпит одновременно со мной над запутанным делом. (На самом деле, скорей всего, в светящемся окне смотрел телик ночной дежурный.) Но все равно – при взгляде на этот бессонный ночник мне казалось, что я не одинок.
Я взял листы бумаги и каждый из них озаглавил по имени участника вечеринки, имевшей место 24 декабря минувшего года в особняке у Лессингов.
Первый я назвал:
Второй:
Третий:
Затем последовала
И наконец, после минутного раздумья, я решил, чтобы быть до конца последовательным, завести еще два листа, озаглавленных:
и
