Заговор против Америки полностью

Впервые увидев Минну, я подумал о том, сообщил ли ей Элвин, что он калека. Мне не пришло в голову, что как раз ее собственная ущербность превращала ее в единственную женщину, которой Элвин мог бы поведать о своем несчастье, — и, понятно, я не мог догадаться о том, что Минна является живым доказательством отсутствия у моего двоюродного брата-инвалида успеха у женщин. Именно увечье Элвина и позволяло Минне удерживать его — особенно в последующие годы, начиная с 1960-го, когда Шапп умер, ничтожный брат Минны занялся игральными автоматами, а Элвин, став полновластным хозяином сети ресторанов, пустился в перманентный загул с самыми дорогими проститутками двух штатов. Как только колобашка ломалась, начиная кровоточить и нагнаиваться, — а происходило это как следствие его бесшабашного образа жизни частенько, — Минна тут же брала власть в свои руки и первым делом запрещала ему надевать протез. Элвин говорил ей: «Да брось ты, не беспокойся, само пройдет», но она оставалась непреклонна. «На эту ногу нельзя ступать, пока ее не починят». Под этой ногой она подразумевала протез, который вечно, по выражению протезистов, которому Элвин научил меня, когда мне еще не исполнилось и девяти лет, терял ходибельность. Спустя время, когда Элвин набрал лишний вес и протез поэтому ломался все чаще и чаще, а значит, оставаться одноногим калекой ему приходилось порой долгими неделями, Минна в летнюю пору возила его на пляж и, сама оставаясь под тентом и совершенно одетой, часами следила за тем, как он барахтается в целительном иле, подныривает в набегающую волну, заплывает далеко от берега на спине, взметает тучу брызг, а потом принимается пугать отдыхающих, внезапно очутившись на берегу и с душераздирающим криком «Акула! Акула!» указывая на свою культю.

Элвин прибыл с Минной на званый ужин, позвонив моей матери еще утром и сообщив ей, что приезжает в северный Джерси и хочет заглянуть к нам поблагодарить дядю с тетей за все, что они для него сделали, когда он выписался из госпиталя и нуждался в тщательном уходе. Он страшно признателен, сказал Элвин, и ему хочется устранить возникшее было внутрисемейное недоразумение, и на двоюродных братьев посмотреть тоже хочется, а заодно и познакомить нас с молодой особой, с которой он помолвлен. Так он выразился — и, может быть, даже не покривил душой, — но было понятно, что, стоит ему столкнуться с моим отцом лицом к лицу и вспомнить о присущих тому инстинктах воспитателя и наставника (и об их взаимной антипатии вспомнить тоже — об антипатии двух в принципе противоположных натур, которая существовала с самого начала и, разумеется, никак не могла исчезнуть), как все благие намерения наверняка пойдут прахом, — но, так или иначе, вернувшись после уроков и узнав о предстоящем вечернем визите, я полез в шкафчик, достал медаль, подаренную мне Элвином, и впервые с тех пор, как он уехал в Филадельфию, подколол ее под рубашку к футболке.