Заговор против Америки полностью

Разумеется, это был не лучший день для примирительного визита паршивой овцы в семейное стадо. Ни в Ньюарке, ни в других городах Нью-Джерси за ночь не произошло никаких антисемитских выступлений, но взрыв бомбы в сгоревшей в результате этого дотла синагоге в Цинциннати — всего в сотне миль выше по течению реки Огайо от Луисвилла, — битье стекол и погром в еврейских лавках еще в восьми городах страны (самыми крупными из которых оказались Сент-Луис, Буффало и Питсбург) никак не работали на ослабление катастрофических ожиданий, вызванных торжественными похоронами Уолтера Уинчелла по иудейскому религиозному обряду, прошедшими через реку от нас (и река эта зовется Хадсон) в Нью-Йорке и сопровождавшимися как демонстрациями, так и контрдемонстрациями, участники которых смешивались с толпой, собравшейся непосредственно на похороны, — объективно все это выглядело провокацией, способной в любой момент вызвать вспышку насилия буквально у нас под окном. В школе с самого утра устроили специальное получасовое собрание, на которое привели всех учащихся с четвертого класса по восьмой. В присутствии представителя городского отдела образования, одного из чиновников мэрии, присланного к нам самим Мэрфи, и нынешнего председателя родительского совета нам были предложены десять правил поведения, призванные обеспечить нашу безопасность по дороге в школу и обратно. Хотя никто не упомянул о еврейской полиции Пули Апфельбаума, которая продежурила на улице всю ночь и не разошлась по домам даже утром (мы с Сэнди по дороге в школу видели, как «еврейские полицейские» пьют кофе из термосов, заедая его присыпанными сахарной пудрой пончиками; и тем и другим их бесплатно снабдили в пекарне Лерхова), чиновник мэрии заверил нас в том, что, пока не восстановятся нормальные условия, в нашу округу направят полицейские подкрепления, и попросил не волноваться, обнаружив копов у всех дверей в школу и даже в коридорах. Затем ученикам раздали по две, распечатанные на множительном аппарате, листовки: в одной перечислялись правила поведения на улице (причем на обратном пути из школы учителям предписывалось переводить нас через дорогу), а другую — с описанием новых принципов безопасности — каждому из нас следовало вручить родителям. В случае возникновения дополнительных вопросов их следовало адресовать миссис Сиссельман, председательнице родительского совета, сменившей на этом посту мою мать.

Мы ужинали в столовой — которую в последний раз до этого использовали по прямому назначению, когда тетя Эвелин привела к нам рабби Бенгельсдорфа. После утреннего звонка Элвина моя мать (на незлопамятность которой он мог твердо положиться — и убедился в этом, едва она сняла трубку) отправилась за покупками, чтобы приготовить к вечеру его любимые кушанья, — и это вопреки тому, что ей в последнее время страшно не хотелось отпирать дверь и лишний раз выходить на улицу. Вооруженные полицейские — пешком и на машинах патрулирующие в округе — придавали ей лишь чуть большую долю уверенности, чем парни Пули Апфельбаума, — и вот, как всякий, кто идет в магазин в находящемся под осадой городе, она проделала весь путь на Ченселлор-авеню и обратно разве что не бегом, — и тем не менее купила все, что наметила заранее. Вернувшись на кухню, она принялась печь шоколадный кекс с шоколадной глазурью и толчеными грецкими орехами, который так нравился Элвину, а также начистила картошку и нашинковала лук для клецок, которые он поедал буквально кастрюлями, так что ко времени его приезда весь дом пропах стряпней, приготовленной в честь как с Луны свалившегося гостя. И вот по подъездной дорожке покатил новехонький «бьюик» Элвина. Он затормозил там, где мы с ним некогда играли в футбол украденным мною мячом и где сейчас стоял маленький форд-пикап, на котором мистер Кукузза, подхалтуривая, бывало, перевозил чужую мебель и который сейчас стоял на месте, потому что у ночного сторожа был сегодня отгул, а это означало, что он проспит с утра до вечера и прихватит еще полночи.