— Да докладывать–то особо нечего. Все получилось как–то внезапно. Сначала по городу листовки кто–то распространять начал. Затем транспортники забастовали. А потом, бац, и вся эта свистопляска началась. Стихия.
— Стихия, — протянул Дубков и задумался.
Внешне все действительно напоминало стихию. Ну, листовки. Мало ли их распространялось по всей стране, начиная с 91‑го года. Забастовка? Да по всей стране то тут, то там кто–нибудь либо бастует, либо на рельсах сидит. Владимир Иванович шестым чувством аналитика ощущал, что здесь действует какая–то невидимая сила, которая разыгрывает все как по нотам.
— А кто вообще организовывал все это? Какая–нибудь организация высветилась? — Он вопросительно посмотрел сначала на одного, потом на другого.
— Что ты, — заведующий корпунктом. — Да как только это началось, все организации по щелям разбежались. Коммуняки самые первые драпанули.
Эту ночь Дубков провел в корпункте, тщетно пытаясь дозвониться до Москвы. Телефонная связь почему–то не работала. Не отрывая взгляда от старенького телевизора, Владимир Иванович поражался полному отсутствию информации о событиях в Питере. Ночью откуда–то издали слышались автоматные очереди. Как он потом узнал, в районе Васильевского острова отряд милиции штурмом взял несколько баррикад. Это была первая кровь. Выйдя в шесть утра из корпункта, он через полтора часа был в центре. Не удаляясь от Невского, Дубков ходил по параллельным улицам, наблюдая, как росло количество народа на баррикадах.
«Главное начать, — подумал он, сделав в слове «начать» ударение на первый слог. — Ведь как был прав отец «перестройки»! Вопрос только, как потом закончить?»
На Сенной площади он увидел большую толпу народа, заблокированную со всех сторон отрядами ОМОНа и несколькими сотнями солдат с черными погонами. Все ОМОНовцы были, как и положено, в масках. В отличие от солдат, образовывавших стройные шеренги, стражи порядка стояли бесформенными толпами, напоминая стаи гончих псов.
«Вот, наверное, откуда появился жаргонизм «легавый», — подумал Владимир Иванович.
Он не сделал попытки протиснуться к толпе, а только подошел и встал прямо за шеренгой солдат. На лицах юнцов в солдатских погонах читалось адское напряжение. Лица молодых офицеров выражали плохо скрываемое бешенство. Они вполголоса о чем–то переговаривались. Дубков протиснулся поближе.
— Хрен их сдержишь, Витя, — услышал он негромкий голос лейтенанта.
— Не рыпайся, — сквозь зубы процедил верзила с погонами капитана.
Прозвучал голос из мегафона: «Внимание! Всем участникам беспорядков лечь на землю. В неподчинившихся будем стрелять!»
«Ой–ой–ой», — сказал про себя Дубков, пытаясь взглядом найти командира ОМОНовцев, вещавшего в мегафон. Однако сделать ему этого не удалось, так как мешали головы солдат. Сзади начали подходить люди, и вскоре все участники событий стали напоминать слоеный пирог. В центре толпа, окруженная ОМОНом, затем цепи солдат, за ними другая толпа. Владимир Иванович заметил, что люди, прибывшие несколько минут назад и столпившиеся позади солдатских шеренг, что–то говорили солдатам.
— Ребята, кого защищать будете? — услышал он справа девичий голос.
— Земляки! Вы ведь не менты. Вы такие же, как мы. У вас же родители сейчас в таких же толпах стоят! — послышался мужской голос слева.
Солдаты стояли спиной к ораторам, и лиц их не было видно, но Дубков почти физически чувствовал, как растет напряжение. Офицеры делали вид, что ничего не слышат.
«А ведь достаточно одного взбалмошного лейтенантика, который скомандует «фас», и такое начнется!» — подумал Дубков, у которого в мозгу почему–то всплыли кадры из художественного фильма о восстании декабристов.
Между тем толпа не выказывала готовности выполнить требования стражей режима. На мгновение все замерло, а затем люди в масках ринулись на толпу. Заработали дубинки. Через несколько минут было ясно, что обе стороны, и нападавшая, и оборонявшаяся, загнали себя в западню. Демонстрантам было некуда отступать, так как со всех сторон они были сжаты подразделениями ОМОНа, а ОМОНовцы избивали только первые ряды демонстрантов. Люди, собравшиеся позади солдатских шеренг, с началом избиения заволновались, но не стали прорываться через шеренги солдат, видимо, потому, что не считали армию своим противником. По мере того как вопли избиваемых, которые оказывали отчаянное сопротивление «работникам правопорядка», становились все громче, в шеренгах солдат росло шевеление.
— Товарищ капитан, что же они делают! Там же женщины! — раздалось из шеренги.
— Разговорчики! — рявкнул капитан. — Не вмешиваться!
Из гущи ОМОНовцев вырвался хлопок пистолетного выстрела. Затем еще один. И через несколько секунд, после протяжного женского вопля, из солдатской шеренги прозвучала короткая очередь. Несколько ОМОНовцев повалились на асфальт с раздробленными ногами.
— Бей ментов, — заорал кто–то в шеренге слева от Дубкова. — Урра–а–а!
— Ни с места! — заорал капитан, но шеренги, ощетинившись штыками и напоминая огромного ежа, бегом двинулись на тылы ОМОНа. За ними ринулась и толпа.
