Голова мгновенно отлетела, брызнув кровью на останки князя Милославского.
Следующим был десятник Семеновского полка. Вида представительного, с широкой русой бородой и длинными усами, роста высоченного. Взошел на плаху гордо, высоко вскинув упрямый подбородок. Поклонился на три стороны и, повернувшись к государю спиной, подошел к колоде.
— Перепачкано, — сдержанно заметил он, брезгливо оглядев разбрызганную кровь.
Стрельцу пришлось худо. Поначалу была отрублена правая рука, тотчас представленная охнувшей толпе, после чего ее выбросили в огромную плетеную корзину. Стискивая челюсти, стрелец стойко превозмогал боль, негромко постанывая. Далее была левая нога, отскочившая будто бы кукольная. Показав конечность на четыре стороны, Матвей безо всякого бережения швырнул в корзину и ее.
— Кажись, помер, — склонился над казненным сподручный палача, мускулистый коротенький мужичок в окровавленном переднике.
— А нам-то чего, — невесело буркнул Матвей, скосив взгляд на государя, продолжавшего о чем-то переговариваться с Лефортом. — Придется так кромсать… Кажись, и не помер все-таки… Пошевелился! Видать, рассудок ушел. Оно и легче… Давай двинем его малость, чтобы сподручнее было.
Ухватив приговоренного за плечи, палачи повернули его к государю. И совершенно без эмоций, как если бы выполняли рутинную работу где-нибудь в Мясном ряду, довершили начатое — поотрубали конечности, а затем и голову.
Стрельцы, стоявшие у помоста, наблюдали за казнью безучастно, с ледяным спокойствием. Похоже, что некоторых из них зрелище даже забавляло, на лицах появились скупые улыбки. Помирать — дело знакомое! Ни ропота, ни протеста. Обыденные поклоны на три стороны. Все приговоренные, пренебрегая вниманием Петра Алексеевича, поворачивались к нему спиной и, встав на колени, клали голову на колоду, еще не остывшую от пролитой крови.
В этом было нечто противоестественное. Со стороны могло показаться, что они хотели поделиться с колодой чем-то самым сокровенным, и только когда голова отлетала в сторону, а обессиленное тело сваливалось подле, становилось понятно, что разговор не состоялся.
Стрельцы поднимались на помост один за другим. Без страха. Молча гибли под топором, едва успевая произнести последнюю молитву. Кровь обильно брызгала во все стороны, и скоро мощи князя Милославского сделались багровыми.
Государь терпеливо досидел до конца казни. Дернув нервно щекой, проговорил:
— Скоро черед наступит сестрицы! Никуда она от меня не денется!
Когда последняя голова была отправлена в корзину, Петр Алексеевич поднялся и скорым шагом зашагал к одноколке, увлекая за собой генерала Лефорта.
— А с костями Милославского-то что делать? — крикнул вдогонку государю палач Матвей.
Приостановился Петр Алексеевич и зло бросил через плечо:
— Брось в овраг! Пусть воронье позабавится.
На утро царем Петром была назначена аудиенция шведскому послу, в которой планировалось подписать проект нового мирного трактата со Швецией.
Прождав русского государя около трех часов, посол барон Кинэн вернулся на свой двор, не солоно нахлебавшись, предварительно объявив свое неудовольствие опозданием Петра и заявив, что шведскому королю вновь было нанесено оскорбление, о чем он немедленно вынужден будет известить Карла XII.
Напрасно князь Михаил Апраксин, глава Посольского приказа, пытался убедить несносного барона в том, что Петра Алексеевича задержали неотложные государственные дела, но тот оставался непреклонным и твердил одно и то же:
— Я вынужден буду доложить о произошедшем его величеству шведскому королю Карлу XII! Сначала меня обваляли в курином помете на дворе князя Ромодановского, а сейчас оскорбляют тем, что не желают принимать.
Окольничий Апраксин лишь глубоко вздохнул. Петру Алексеевичу следовало бы прежде переговорить с послом, а уж только после того уезжать на казнь. Выполнил государственные дела и ступай себе, забавляйся зрелищем!
В Посольский приказ государь так и не явился.
Дел набиралось невпроворот. Сразу после казни он направился к дому Анны Монс, который он подарил ей с полгода назад и с затаенным злорадством наблюдал за тем, как солдаты выбрасывают из окон ее вещи. После чего на пару с Францем Лефортом направился в Пыжевскую слободу залечивать душевные раны, где, по словам генерала, девки были особенны хороши.
Так что в Кремле Петр Алексеевич появился только на третьи сутки. Услышав от Апраксина об обиде шведского посла, только фыркнул:
— Эка невидаль!
И тотчас пожелал отведать своих кислых щей в любимой беседке.
Откушав кислых щей, Петр Алексеевич решил устроиться на послеобеденный сон. Лучшего ложа, чем охапка сена, трудно было придумать. Приказав денщику бросить ее под куст, государь расположился спать. Ворочался он долго, но голова не могла отыскать нужного положения.
— Алексашка! — подозвал Петр к себе денщика.
— Чего изволишь, государь?
— Когда жрал?
— Да уже четвертый час не жрамши, — уверенно отвечал слуга.
— На землю ложись, брюхо для головы подставь! — пожелал царь.
