— Клянусь Минервой, богиней мудрости, ты сошел с ума, — разозлился Квинт, — ты, видимо, забыл, что принесла Риму диктатура этого чудовища. Сорок убитых сенаторов, пять тысяч римских граждан. Сыновей учили доносить на отцов, жен на мужей, клиентов на патронов, предавали друзей, близких, родных. Сулла развратил всех римлян — он разрешил доносчикам брать себе часть имущества казненных. Сколько людей поплатилось жизнью из-за случайно оброненного слова, из-за дружеского гостеприимства, родственных связей. Доносительство стало нормой. Римляне боялись выходить на улицу, встречаться, протестовать, даже разговаривать друг с другом. Страх поселился в душах людей. И это ты считаешь благом для Рима? Ты слепец, Публий!
— Клянусь молниями Юпитера, это ты лишился разума, — разозлился Публий. — Во время Суллы величие Рима простиралось до Геркулесовых столбов и границ Парфии. А что происходит сейчас? В Египте волнения, галлы вновь угрожают нашим границам, в Испании неспокойно. Даже пираты осмелели настолько, что стали захватывать наши суда, забирая заложниками римских граждан. Хвала богам, Помпею удалось покончить с ними, но разве подобает Риму воевать с таким противником? А восстание рабов и гладиаторов под началом презренного Спартака! И наши легионы бежали от них! Разве подобное бесчестье возможно было при Сулле? А подлый заговор Катилины и интриги «отцов-сенаторов»? Это идеал нашей республики?
Цезарь, внимательно слушавший обоих стариков, решил, что настала пора вмешаться.
— Да пошлют вам удачу римские боги, — смущенно сказал он, — я невольно услышал ваш спор.
Оба ветерана обернулись к нему. На Цезаре была накинута темная трабея без пурпурной полосы. Римляне не узнали городского претора и верховного понтифика. Он пересел поближе к ним.
— Бог изобилия Сатурн развязал нам языки, — немного недовольно проворчал уже основательно подвыпивший Публий.
— Я слышал ваш спор и решил высказать свои суждения.
— Ты молод, — вздохнул с пьяным умилением Квинт, — наши рассуждения кажутся тебе давней историей. А для нас это вся жизнь. Мы помним Рим во времена его былого величия.
— А разве сейчас величию Рима что-то угрожает? — весело спросил Цезарь, подзывая Пинария: — Принеси нам лучшего вина, которое может быть среди твоих запасов.
Пинарий, поклонившись, быстро исчез. Он знал, что не всегда нужно узнавать Цезаря.
Старики оживились.
— Ты не римлянин? — спросил один из них. — Видимо, ты приехал издалека?
— Нет, — улыбнулся Цезарь, — я римлянин, и мне интересно слушать ваши слова о величии Рима.
— Его не осталось, — вздохнул Публий, — уже нет Суллы, а Помпей никогда не заменит диктатора. Я сражался под руководством Помпея и знаю его мягкий нрав.
— А разве Риму нужен новый диктатор? — удивился Цезарь.
— Риму нужны новые проскрипции, — разозлился Квинт. — Видимо, Юпитер поразил твой разум, Публий. Нам нужны мудрые консулы и сенаторы, чтобы спасти республику.
— Сенат не сможет спасти республику, — твердо сказал Публий, — они погрязли в роскоши и разврате. Их не интересует ничего, кроме собственного честолюбия. Благо государства для них прежде всего возможность разбогатеть в новых провинциях. Выбирая из своей среды консулов и преторов, они думают только о своей личной выгоде. Триумфа добиваются ради самого триумфа и собственных амбиций, а не во благо государства, их деньги идут на новых рабынь и всевозможные утехи, а римские граждане умирают от голода.
Раб принес кувшин, наполненный секстарием[141] фламенского вина. У стариков заблестели глаза.
— Клянусь Церерой, богиней плодородия и земледелия, я не пил подобного вина уже давно, — счастливо улыбаясь, сказал Публий, первым попробовавший этот напиток. Цезарь из вежливости пригубил чашу с вином, фламенское было сильно разбавлено, но он не стал говорить об этом ветеранам.
— Ты прав, — воскликнул Квинт, — это напиток богов. Спасибо тебе, добрый человек.
— А что ты думаешь о судьбе Рима? Ты не согласен со своим другом? — спросил Цезарь у Квинта, возвращаясь к прерванной дискуссии.
— Согласен, — кивнул ветеран, — все правильно, но не диктатор нужен Риму, а умные правители. Пока вся власть будет у сенаторов, ничего не изменится. Они сменяют друг друга каждый год и думают только о благе для себя.
— А популяры, — осторожно спросил Цезарь, — они ведь против оптиматов?
— Они ничем не лучше, — вздохнул старый сулланец Публий.
— У популяров только Цезарь мог бы стать достойным консулом, — сказал Квинт, — а остальные думают лишь о собственной выгоде.
— А Цезарь не думает о личной выгоде? — быстро спросил верховный понтифик.
— Конечно, и он такой, как все, но он всегда жертвует часть своих денег римским гражданам, и это все знают.
