Народный трибун вышел на ростральную трибуну, оглядывая зал. Все замерли, ожидая его слов.
Клодий, привыкший кричать на народных собраниях, не был оратором и не умел выступать. Свою речь он сразу начал со своих предложений.
— Именем римского народа, предлагаю на ваше рассмотрение проекты четырех законов, — начал Клодий.
Сенаторы недовольно загудели. Сразу четырех!
— Первый закон должен отменить всякую плату за ежемесячно раздаваемый хлеб, — сказал Клодий, — народ Рима заслужил это право.
В зале раздались крики негодования. Злился даже Красс.
— Он сошел с ума, — гневно произнес триумвир, обращаясь к сидевшему рядом Аврелию Котте, — о чем думает Цезарь?
— Второй закон — восстановить квартальные коллегии римского народа и разрешить создавать новые.
— То есть узаконить все права популяров и дать им возможность собираться, — зло произнес Цицерон Агенобарбу.
Тот сжал кулаки.
— Мы этого не позволим.
— Третий закон — не допускать в день народных собраний наблюдений за небесными знамениями, когда консулы отменяют или изменяют волю римлян.
— Это святотатство, — крикнул не выдержавший Бибул со своего консульского места.
— И, наконец, четвертый, — быстро произнес Клодий, не обращая внимания на усиливающиеся крики, — запретить цензорам вычеркивать кого-либо из списка сенаторов за его политическую деятельность.
Оптиматы, стараясь перекричать друг друга, возражали. Популяры отвечали им, и в зале стоял общий шум.
Внезапно со своего места встал молодой Нинний Квадрат. Не выдержав общего волнения, он прошел в центр зала и крикнул:
— Именем народного трибуна Рима, я накладываю вето на принятие этих законов.
В зале наступила тишина. Согласно законам, один народный трибун мог наложить вето на предложения другого народного трибуна.
— Протестую, — закричал Фуфий Кален.
— Решение принято, — быстро сказал Цицерон, — прошу Консидия дать слово Катону.
Принцепс дал слово сенатору. Катон вышел на трибуну и, строго оглядев зал, негромко начал:
— Мне все более стыдно находиться на заседаниях римского сената. Толпы нищих плебеев и вольноотпущенников решают в Риме все вопросы, словно нас уже не существует. Они издеваются над нами, принимают свои законы, пользуясь нашей добротой и слабостью. Вернее, нашей нерешительностью в наведении порядка в городе.
В зале установилась относительная тишина. Катона уважали даже его противники. Несмотря на свой буйный нрав, Клодий не решался мешать добродетельному Катону.
— Может быть, нам стоит подумать, куда идет наше общество? — с болью спросил Катон. — Республика переживает небывалый кризис, а мы словно ждем, когда она падет. После тирании Мария наступила тирания Суллы, после заговора Катилины и его друзей наступает время других заговоров. Пора, наконец, остановиться и одуматься. Пора положить конец этим бесчинствам. Четыре года назад нам это удалось. Неужели опять нужно казнить римских граждан и снова собирать армию, чтобы римляне убивали друг друга? Не пора ли вспомнить, что все гражданские войны кончались проскрипциями, убийством невиновных, нанося огромный вред нашей республике и римскому народу?
Я спрашиваю вас, римские сенаторы — оптиматы и популяры, патриции и плебеи, консулы и консуляры, преторы и народные трибуны: жизнь римских граждан и благополучие республики — не слишком ли велика цена, которую мы платим за свои амбиции? Подумайте об этом, римляне, если мы и дальше хотим оставаться свободной нацией, вызывающей страх и уважение во всем мире.
В абсолютной тишине он прошел на свое место, усаживаясь рядом с Цицероном.
— Да, — тихо сказал Цицерон, — ты действительно великий гражданин, Катон. И только ты один среди нас говоришь то, что думаешь.
Я доволен, что после столь долгого исполнения государственных обязанностей вы ловите меня на том, что я давал, а не брал.
После свадьбы Помпей увез Юлию в свое альбанское имение. Именно там проходили первые сладостные месяцы новобрачных. Несмотря на разницу в возрасте более чем в двадцать лет, супруги не чувствовали себя духовно разделенными. Помпей, любивший и понимавший античную литературу, общительный, не по годам жизнелюбивый, но умудренный опытом человек, удивительно подходил проницательной, дерзкой, вызывающе свободной Юлии, словно сама природа решила соединить эти два сочетания — юности и зрелости, молодого задора и жизненного опыта.
Помпей, ежедневно открывающий в супруге новые грани ее удивительной души, серьезно влюбился в молодую жену, проводя с ней лучшие дни своей жизни.
С раннего утра супруги проводили вместе все время, и Помпей значительно отошел от государственных дел, зачастую пропуская даже заседания сената.
