За шесть дней до ноябрьских ид в храме Юпитера Статора состоялось историческое заседание, являвшее собой переломный момент в заговоре Катилины. Еще задолго до рассвета легионеры Антистия окружили храм, не пропуская к нему никого из посторонних. Им в помощь плотной стеной встали отпрыски самых знаменитых римских фамилий — Клавдиев, Метеллов, Сципионов, Антониев, Гракхов, Юлиев, Флавиев. Молодые люди, придя с оружием в руках, демонстрировали свою верность республике, ее заветам и традициям. Среди них были двадцатидвухлетний Брут и Кассий, девятнадцатилетний Марк Антоний, стоявшие рядом у подножия Палатина. Молодые люди еще не знали, что в скором времени им самим придется столкнуться в кровавых сражениях, раздирающих республику на части и приведших в конце концов к ее полному падению.
Кроме юношей, вокруг собралась огромная толпа любопытных, и каждый сенатор был вынужден проходить в храм сквозь живой коридор людей, требующих наказать катилинариев.
Когда у храма появился в сопровождении многочисленных друзей Цицерон, толпа приветствовала его громкими криками одобрения. Не меньше криков уважения получили Катул и Агенобарб. Катона приветствовали тише, римский плебс не любил его за аристократизм и высокомерие. Но самый оглушительный рев выпал на долю Цезаря, которого любили все в городе, начиная с гладиаторов и кончая патрициями и сенаторами. Рев еще долго не стихал после прихода Цезаря, и рассерженный Катул тихо сказал Агенобарбу:
— Какие глупцы. Они даже не догадываются, кто стоит за спинами катилинариев.
Агенобарб хмуро кивнул, соглашаясь.
Толпа восторженно приветствовала и Метелла Непота, в котором римляне видели представителя победоносной армии Помпея.
Но едва у стен храма появились Катилина и Лентул, как толпа негодующе засвистела. И хотя иногда прорывались крики одобрения, общий настрой был явно не в пользу катилинариев. Катилина молча прошел по этому коридору, презрительно кривя тонкие губы. Лишь набухающая вена выдавала его волнение. Лентул следовал за ним, но у самых дверей храма ему преградил путь префект Антистий.
— Это закрытое заседание сената, — негромко сказал префект, — и в храм не могут быть допущены лица, исключенные из состава сенаторов. Туда могут пройти только члены сената, народные трибуны и консулы.
— Согласно Законам XII Таблиц, претор может присутствовать на закрытых заседаниях сената, — громко сказал рассерженный Лентул.
— Консулы вынесли решение не допускать тебя в храм, и ты не должен входить, — ответил Антистий.
— По законам Гая Лициния и Люция Секстия, претор, даже если он не сенатор и не городской претор, может присутствовать на всех заседаниях сената и даже замещать консулов в их отсутствие, — возразил Лентул.
— Но сенат вынес специальное постановление о наделении чрезвычайной властью консулов. А консулы приказали не впускать тебя.
— Согласно нашим законам и обычаям, постановлениям законов Лициния и Секстия, Генуция, Филона, Флавия, чрезвычайная власть консулов начинается за пределами городских стен, и никто не может не пропускать претора римского народа на заседание сената, — снова возразил Лентул, изучивший юридическую казуистику не хуже Цицерона. — Что касается моего исключения, то я собираюсь присутствовать на заседании сената не как сенатор, а как претор, наделенный судебной властью и занимающий вторую после консула магистратуру нашего города.
Будь здесь у входа Цицерон, Лентул не продержался бы и минуты. Опытный юрист нашел бы тысячу законов, не позволяющих Лентулу попасть в храм, но Антистий был всего лишь воином и плохо разбирался в политике. Он молча уступил дорогу, пробормотав сквозь зубы ругательство. Катилина и Лентул вошли в храм, уже заполненный сенаторами. От внимания собравшихся горожан не ускользнул тот факт, что Лентул не совершил жертвоприношения, входя в храм на заседание сената, как того требовал обычай для римских магистратов.
В огромной чаше большого зала храма уже полукругом были расставлены в несколько рядов скамьи, дабы сенаторы могли разместиться. Напротив стояли курульные кресла консулов, чуть левее простые ложи народных трибунов и отдельная скамья для преторов. За курульными креслами находилась величественная статуя Юпитера, и это придавало всей церемонии заседания какой-то театральный привкус.
Цицерон, уже совершивший жертвоприношение перед храмом, сидел в кресле, нетерпеливо постукивая пальцами и приветствуя всех входящих сенаторов. Когда раздался особенно сильный рев толпы и в помещение храма вошел Цезарь, консул нахмурился. Такая сильная радость римлян не доставляла никакой радости Цицерону. Напротив, его коллега по консулату Гай Антоний радостно закивал головой, едва заметив Цезаря. Безвольному и слабому Антонию всегда импонировал верховный жрец за внешнюю мягкость, под которой консул угадывал силу воли, так не хватавшей самому Антонию.
