Лентул, проходя с Катилиной по залу, заметив обращенный на него взгляд Цицерона, отправился на скамью преторов, дабы не давать консулу повода к перебранке. Катилина, усевшись на скамью, с удивлением заметил, что оказался один. Даже его ближайшие друзья побоялись в этот день сесть рядом с ним, бросая открытый вызов всему сенату.
После того как председательствующий принцепс сената открыл заседание, слово было предоставлено Цицерону.
Цезарь сидел рядом с Крассом и внимательно следил за происходящим. Уже по тому, как торжественно встал Цицерон, выходя к ростральной трибуне, стало ясно, что сегодняшняя речь консула будет чрезвычайно интересной и важной. Сенаторы затаили дыхание. Стихли обычные шепот и разговоры. Цицерон, выждав небольшую паузу, резко вскинул руку и, показывая на Катилину, начал свою речь громким, уверенным голосом.[114]
— До каких пор, скажи мне, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением? Сколько может продолжаться эта опасная игра с человеком, потерявшим рассудок? Будет ли когда-нибудь предел разнузданной твоей заносчивости? Тебе ничто, как видно, и ночная охрана Палатина, и сторожевые посты, — где? в городе! — и опасения народа, и озабоченность всех добрых граждан, и то, что заседание сената на этот раз проходит в укрепленнейшем месте, — наконец, эти лица, эти глаза наших сенаторов. Или ты не чувствуешь, что замыслы твои раскрыты, не видишь, что все здесь знают о твоем заговоре, и этим ты связан по рукам и ногам? Что прошлой, что позапрошлой ночью ты делал, где ты был, кого собирал, какое, наконец, принял решение, — думаешь, хоть кому-нибудь из нас это неизвестно? Таковы времена! Таковы наши нравы! — притворно схватился за голову Цицерон, — Все понимает сенат, все видит консул, а этот человек еще живет и здравствует! Живет! — закричал Цицерон. — Да если бы только это! Нет, он является в сенат, становится участником общегосударственных советов и при этом глазами своими намечает, назначает каждого из нас к закланию, — показал на всех собравшихся консул.
— А что же мы? Что делаем мы, опора государства? Неужели свой долг перед республикой мы видим в том, чтобы вовремя уклоняться от его бешеных выпадов? Нет, Катилина, на смерть уже давно следует отправить тебя консульским приказом, обратив против тебя одного ту пагубу, которую до сих пор ты готовил всем нам.
— В самом деле, — продолжал Цицерон, — достойнейший Публий Сципион, верховный понтифик, убил ведь Тиберия Гракха, лишь слегка поколебавшего устои республики, а меж тем Сципион был тогда всего лишь частным лицом. Тут же Катилина весь круг земель жаждет разорить резней и пожарами, а мы, располагая консульской властью, должны смиренно его переносить.
— Он, наверное, хочет, чтобы я убил Катилину, — усмехнулся Цезарь.
— Во всяком случае, тебя накажут не слишком строго, — согласно кивнул Красс.
Цицерон продолжал свою речь:
— Было когда-то в нашей республике мужество, позволявшее человеку твердому расправляться с опасными гражданами не менее жестоко, чем с отъявленным врагом. Есть и у нас, Катилина, сенатское постановление, своей силой и тяжестью направленное против тебя. Нельзя сказать, что сословию сенаторов недостает решительности и мужества, — я не скрываю, что дело в нас, в консулах, в том, что мы оказываемся как бы не на высоте своей власти.
— Обрати внимание, как он говорит, — снова не удержался Цезарь, — с одной стороны, тонко льстит сенаторам, с другой — как бы ругает себя за нерешительность.
— Мы допускаем, — громко говорил консул, — что вот уже двадцать дней тупится острие оружия, которое сенат полномочно вручил нам. Ведь у нас есть сенатское постановление, но мы держим его заключенным в таблички, как бы скрытым в ножнах, тогда как по этому постановлению тебя, Катилина, следовало бы немедленно умертвить. А ты жив. Жив, и дерзость не покидает тебя, но лишь усугубляется! И все же, отцы-сенаторы, мое глубочайшее желание не поддаваться гневу и раздражению. Мое глубочайшее желание в этот опасный для республики час сохранить самообладание и выдержку. Но, к сожалению, я вижу и сам, как это оборачивается недопустимой беспечностью.
Цицерон снова сделал паузу и продолжал:
— На италийской земле, подле теснин Этрурии, разбит лагерь против римского народа, день ото дня растет число врагов, а главу этого лагеря, предводителя врагов, мы видим у себя в городе, мало того, — в сенате, всякий день готов он поразить республику изнутри. Если теперь, Катилина, я прикажу тебя казнить, то, я уверен, скорее общий приговор честных людей будет: «Слишком поздно», чем кто-нибудь скажет: «Слишком жестоко!»
