С фотографий Жака Лоу, помеченных концом 50-х — началом 60-х годов, на нас смотрит сенатор Кеннеди, счастливый отец, гордый муж, серьезный политик, улыбчивый кандидат в президенты, наконец, президент. Воплощение обаятельной твердости. Само лицо Кеннеди, которое камера Лоу влюбленно моделирует, каким-то поразительным образом примиряет мужественность и застенчивость, непреклонную волю и самоиронию — примиряет особым, редкостным шармом избранности, душевного аристократизма. Таких лиц не знал Голливуд, не знал Капитолий. Если попытаться найти феномену Кеннеди психологический прототип в сфере американской литературы, то это, наверное, Великий Гэтсби. При этом, как и в герое Фицджеральда, печать гордой и обаятельной избранности — лишь первое приближение к его подлинному характеру — там, внутри, нет безмятежного сияния баловня судьбы, прославленная «charming machine» отключена, бездействует, там могут быть потемки сомнений, страданий, печаль — там начинается то глубокое, неповторимое, индивидуальное, что приковывало к нему внимание всего мира. Этот человек, наверное, был бы невообразим в роли благовоспитанного семьянина, прилежного налогоплательщика и владельца недвижимости — его лицо указывало на особый характер, словно специально созданный для великой борьбы и трагических испытаний.
И Жак Лоу первым угадал это.
Вот один из самых знаменитых его кадров — Кеннеди у воды. В черном пальто с поднятым воротником. Отъединенный от всех. Погруженный в себя. Он как будто не слышит бурного разлива, не замечает кипящей волны, бьющейся у его ног. Он не здесь. Камера длит это мгновение покоя, словно боится пошевельнуться, словно хочет его уберечь, словно все уже о нем знает… «О Господи, море твое велико, а челн мой так мал» — надпись с металлической пластинки, лежавшей на письменном столе в Овальном кабинете.
А эту фотографию Кеннеди любил больше других и всегда демонстрировал гостям Белого дома: начало его предвыборной кампании. Они вместе с Жаклин в Портленде, штат Орегон. Утро. Туман. Взлетная площадка провинциального аэродрома, больше похожая на сельский луг. Только два человека пришли на встречу с кандидатом в президенты. Так и замерли все они на том лугу. Не то соболезнования принимают, не то поздравления. Разве теперь поймешь? Потом завтрак в придорожной закусочной. И опять никому нет дела, кто там сидит, уткнувшись в газету, пока стынут тосты и кофе.
Несмотря на настойчивые просьбы Кеннеди войти в штат сотрудников Белого дома, Жак отказался. Он ценил превыше всего свою независимость и не собирался становиться придворным фотографом. Расстались друзьями. Он еще много потом снимал и Джона, и Жаклин, и обоих их детей. Я спросил Жака об этом браке, окруженном дурной молвой, разноречивыми слухами, сплетнями. Отвечать он отказался. «Может быть, когда-нибудь я напишу об этом. Сейчас не стоит».
На фотографиях, где они вместе с Джеки (таких, кстати, на выставке в Фотоцентре немного), каждый сам по себе. Отдельно. Лоу доводит ее прославленную темноволосую красоту до лакированной ослепительности «Бога» и «Харпер базар». Но видно, что он к ней равнодушен, а временами даже недобр.
Что-то затаенно-хищное проскальзывает в облике молодой женщины — в чувственном изгибе рта, в широко расставленных невозмутимых глазах, во властном очертании подбородка. В ней все время чувствуется напряжение, которого и помину нет в муже. Какая-то внутренняя скованность, несвобода, тревога, искусно маскируемая безупречными манерами, безупречными туалетами. Так выглядят женщины, которых мало любят. И никакая игра в идеальную пару, ни все его элегантные знаки внимания вроде той милой шутки, с которой он начал свою пресс-конференцию в Париже, представившись журналистам как человек, сопровождающий Джеки Кеннеди в ее поездке в Европу, ни весь этот грандиозный театр, который они возводили из своего честолюбия, одиночества и жажды славы, — ничто не может обмануть проницательную камеру Жака Лоу.
Они гениально смотрелись вместе, гениально позировали перед объективами, и это все, что о них можно сейчас сказать.
Но тогда они оба с их детьми были центром любви Америки.
Их любили с восторгом, нежностью и надрывом. Может быть, потому что в их независимом, победительном облике угадывалась неясная грусть, обрывающая линию жизни. Друзья вспоминали, как часто Кеннеди думал и говорил о смерти. Любимый вопрос: «Скажи, какая, по-твоему, смерть лучше?» И сам спешил с ответом: «На войне. Самое наилучшее — на войне». Смерть преследовала его. Гибель старшего брата — летчика ВВС. Смерть любимой сестры в авиакатастрофе. Его собственное ранение, дававшее о себе знать постоянно нестерпимой болью и чередой мучительных операций. Его умершие дети — их первенец с Джеки, девочка, родившаяся мертвой, их младший сын Патрик, проживший 48 часов. Он переживет его всего на три месяца. «Как бы ты предпочел умереть?» — спросил его кто-то из близких незадолго до смерти. «О, от пули. Ты так и не узнаешь, что тебя сразило. Пуля — наилучший способ».
