— Теперь я вас загримирую… Садитесь.
Он беспомощно заморгал глазами.
— Дело в том… Что я не могу сесть!..
— Ага! Вам мешает пальто, — догадался я. — Ну, это можно сделать стоя.
Натянувши на него громадный рыжий парик, я вынул карандаши и стал без толку, первыми попавшимися цветами, разрисовывать его лицо. Он любовался на себя в зеркало и вдруг в ужасе воскликнул:
— Послушайте, зачем же вы мне нос намазали зеленым?..
Я снисходительно улыбнулся.
— Вы, вероятно, не знаете, дорогой мой, что со сцены зеленый кажется розовым. Это вина проклятого электрического освещения… Но мы уже приспособились к этому! По той же причине я вам щеки сделаю светло — голубыми. Это придаст вам вид хорошо пожившего человека.
Он благоговейно посмотрел на меня и, смущенный, замолчал.
Его шарообразная фигура в рыжем парике, с размалеванным по — индейски лицом, производила убийственное впечатление. Я заклеил ему ухо тресом и облегченно вздохнул:
— Готово! Теперь запомните: роль отца Хлестакова заключается в том, что он выходит, неся в одной руке персидский ковер, а в другой — кулек с винами и сахаром… Выйдя на сцену, он обращается к городничему со словами: «Получите обратно ваш ковер и эти купеческие подарки! Знайте, что Хлестаковы вообще, а мой сын в частности не берут взяток!!»… Каратыгин говорил эти слова так, что театр дрожал от рукоплесканий. Вероятно, и вы не ударите лицом в грязь?..
Он страдальчески улыбнулся и прохрипел, что не ударит.
Я навьючил его тяжелым ковром, кульками и повел за рукав к кулисам, выбравши то место, где стена наиболее накалена беспощадным солнцем.
— Вот, стойте здесь! Боже вас сохрани поставить эти вещи на пол, потому что я могу каждую минуту попросить вас на сцену, а нагибаться вам будет трудно!
Он покорно стал на место, а я обратился к другим, менее важным, делам.
Первый и второй акт я был занят по горло, но перед третьим, заглянувши в угол, был удовлетворен видом ужасающей горы платья… Наверху этой горы, подобно заходящему солнцу, пылало багровое лицо, с которого ручьи пота смыли весь грим…
После четвертого акта я подумал, что он умер, так как застал его прислонившимся к раскаленной стене, но слабое моргание потускневших глаз успокоило меня.
После пятого акта раздался взрыв аплодисментов. Я распорядился не поднимать пока занавеса на вызовы, а побежал к дебютанту и крикнул:
— Выходите!!
Он посмотрел на меня бессмысленным взглядом и что— то промычал.
— Выходите, черт возьми, или вы провалите мне пьесу!!
Шатаясь, при моей помощи, он выбрался на сцену, сопровождаемый словами: помните же: «Получите обратно ваш ковер» и т. д.
Всю эту галиматью бухгалтер добросовестно повторил заплетающимся языком, под аплодисменты публики и перед опущенной занавесью, — чего он даже не заметил.
Я втащил его обратно в уборную и сказал:
— А молодцом вы сыграли!.. Слышите, какие аплодисменты вам? Раздевайтесь!
Он упал на диван и глухо простонал:
— Вся штука в том… что я… не могу поднять рук.
Я весело улыбнулся.
— А… это трее действует! Вы можете убедиться в радикальности средства!
— Я убедился.
Для того, чтобы раздеть его, потребовалось пригласить двух плотников. Пять нижних сорочек были мокрые, и даже один армяк пропитался потом.
Я вытер бухгалтеру лицо вазелином и, умывши его, дружески сказал:
— Ну — с, а как же условьице?.. Подпишем? Вы мне нравитесь.
— Я… — прохрипел он страдальчески, — я… устрою свои некоторые дела, а потом… по… подумаю.
Избегая моего взгляда, он распрощался и ушел.
Больше я его не видел.
(Вагон конки, переполненный публикой. Кондуктор тянет за рукав плохо одетого, угрюмого господина в опорках и кричит ему на ухо):
— Эй, ты! Покажь билет!..
