Сначала комбат подумал, что при такой резкой остановке товарищи стукнулись головами и потому городят не ту святую, благо был у него самого такой случай, когда неопытный мехвод уронил машину в овраг и Бочковский приложился об броню так, что два часа его в сознание приводили, снег к ушибленной голове прикладывая, да потом неделю тошнило и все кружилось перед глазами. Потом оценил ситуацию — если пехота поддержит — сплошной выигрыш получится. Опять же Федоров заслуженно считался счастливчиком, везло ему постоянно, да и как танкист был он великолепен.
Комбат это знал отлично — именно виртуозность Федорова в управления танком спасла его жизнь два года назад. Немецкие орудия продырявили атакующие Т-34, экипаж машины лейтенанта Бочковского прятался за вздрагивающей от попаданий снарядов тушей мертвого уже танка, а сам командир с перебитой ногой истекал кровью. Выбраться из-под обстрела было никак невозможно. И поранены все и далеко забрались.
И тут — как чертик из табакерки — появился легкий танк Т-60, который ловко воспользовался дымом от горящих машин, проскочив под ним, как за занавеской. Немцы зевнули, обнаружили поздно. Встал так, чтобы прикрыться тридцатьчетверкой. Оказалось — сержант Федоров пожаловал. Пораненный экипаж с оханьем и стонами разместился на корме «жужжалки» и отчаянный водитель рванул обратно — прямо под выстрелы немецких противотанковых пушек. И словно чувствовал — куда влепится следующий снаряд — то резко тормозил, то танцевал вправо — влево, то дергал рывком вперед.
Болванки с воем рыли землю совсем близко, но переиграл Федоров канониров — его нахальной блошке одной такой болванки хватило бы за глаза и за уши, но промазали фрицы, всякий раз чуть-чуть не попадая. И Бочковский запомнил, что врач потом сказал — дескать на пару часов попозже бы привезли — и все. Не спасли бы. В лучшем случае одноногим бы остался — и то при колоссальном везении. А так — хоть и хромой и с кривой ногой — но даже к строевой гож, только подметку к сапогу на короткой конечности надо толстую делать.
Потому, после очень короткой паузы «на подумать» — комбат дал добро на остаться в танке. Бросать исправную машину — для любого танкиста нож острый, потому что и привыкают, как казак к своему коню, даже имена дают, как живому существу, потому что танк — это еще и дом, да и наказывают сурово за потерю имущества такого сорта. Особенно, если зря бросили. В этом году уже не так, как в злом и жутком 1942 году, но все равно — привычка осталась.
Тем более, что хоть и называлась эта машина Т-34, но от своих предшественников отличалась очень сильно — была в разы лучше, избавилась от детских болезней, когда для переключения скорости надо было мехводу изо всех сил тянуть рычаг, да и вообще управление танком было очень «тугим», приходилось часто радисту помогать мехводу грубой силой. И просторная она стала, удобная и белой краской внутри покрашена, что создавало чистоту и уют — не говоря о рациях и переговорных устройствах и много еще чего теперь было сделано в новом этом танке. А еще мощь нового орудия и надежность двигателя и рационально сделанная броня. Ну, жаль бросать просто так на нейтральной полосе такую вещь!
Под аккомпанемент нарастающего артобстрела спешно передали остающимся снаряды и патроны, жратву собрали со всех. И батальон ушел. Когда аккуратно переваливали через окопы своей пехоты — предупредили пешедралов, что впереди перед ними ДОТ образовался. Те обрадовались, обещали помочь, если что. Накоротке Бочковский с хозяином местным — тоже комбатом — переговорил.
А дальше бригаду кинули снова в бой и немножко стало не до того, что там с оставленной машиной. У начальства, к слову сказать, самого верхнего уровня возникли те же ощущения, что и у молодого капитана, когда он тоскливо смотрел на столб с расстоянием до Берлина. Больно цель заманчивая совсем рядом. Рукой подать! Сильно было желание рвануть напрямик и закончить войну быстро и навсегда. Напрашивалось такое решение.
Мешало только то, что немцы мастера были рубить такие прорывы. Тут на флангах висели тяжелыми гирями немецкие армии. Да и быстрое взятие столицы не светило. Немцы у себя дома дрались самоотверженно, старательнее, чем в Сталинграде даже. Танковые наскоки на города — крепости провалились. Не удалось одним махом взять ни Познань, ни Бреслау, ни Кенигсберг. Пожгли танки на улицах — и без особого успеха. Оборона тут создавалась давным — давно, буквально — веками и постоянно совершенствовалась, потому приходилось вместо лихой кавалерийской атаки вести кропотливые и тягомотные саперные бои, прогрызая рубежи обороны, дерясь за каждый дом, каждую квартиру — буквально. То, что в Берлине придется еще солонее — никто уже не сомневался.
