Такое нелепое двоевластие вызывало массу дурацких ситуаций, а учитывая то, что и на местах с единоначалием было все еще более скверно, чем ниже. тем независимого начальства разных ведомств и министерств было больше — бедлам в городе заваривался настоящий. Поппендик только вздыхал печально, когда узнавал очередную необъяснимую с точки зрения простой логики патовую ситуацию. Он совершенно не мог понять — как пунктуальные немцы ухитряются сами себе создать невиданные рукотворные сложности в самом простом деле.
Даже сгоряча не поверил, когда один из приятельствующих с ним связистов как анекдот рассказал про чудовищную деталь гибели лайнера «Вильгельм Густлофф» — на мостике этого военного судна находилось в момент попадания русских торпед аж четыре полноправных капитана, каждый из которых имел свое собственное мнение на происходящее.
Немудрено, что были такие страшные жертвы. Хотя опять же удивило, что все четверо капитанов спаслись, когда судно потонуло, взяв с собой на дно тысячи эвакуировавшихся на нем курсантов — подводников. Бреслау в чем-то был похож на погибший лайнер.
Не успеешь исполнить один приказ — приходит другой, противоположный. Для себя лейтенант решил исполнять распоряжения начальства выборочно — что считал толковым, то исполнял, что вызывало сомнения — аккуратно спускал на тормозах, как танк с ледяной горки. Тем более, что массу отдаваемых распоряжений уже не контролировали и отговориться выполнением другого приказа от другой инстанции было проще простого. Странное было настроение у начальства — суетливое, лихорадочное, а подчиненных трясло еще сильнее.
Работы было чудовищно много, население города мобилизовали, кого в фольксштурм, кого на трудовой фронт — и все вместе напоминало разворошенный муравейник. Тащили и везли стройматериалы, перебрасывались вооруженные отряды, воздвигались повсюду заграждения. Суета сует и всяческая суета — так можно было описать творившееся в Бреслау. Улицы загромождались баррикадами, минировались, зенитки ставились на прямую наводку, замаскировывались тщательно под уличные киоски, каждую улицу, каждый дом готовили к бою, создавая опорные пункты, особенно тщательно — на перекрестках.
Публично по приказу гауляйтера расстреляли бургомистра — сказали, что пытался удрать. После этого почти каждый день кого-то казнили, сделав расстрелы рутинным делом. Дезертиры, паникеры, распространители слухов, уклонисты…
— Эти децимации бесспорно поднимут арийский дух — хмуро заявил тогда старшина. Видно было, что он ни на йоту не верит в воспитательный процесс публичных казней. И Поппендик с ним согласился. Все это вызывало настрой мрачной обреченности. Одно радовало — сектор обороны, за который отвечал отряд Поппендика базировался на северной окраине города. Сюда удалось попасть не без хлопот, взяток и совместного распития спиртных напитков с нужными штабниками — упаси боже — не старшими офицерами, а теми, кто может подсунуть руководству на подпись уже готовые решения. Как немало повоевавшему человеку — лейтенанту панцерваффе было понятно — русские в первую голову всегда отсекали окруженных немцев от аэродромов, потому как снабжение своих по воздушному мосту было для вермахта фирменным знаком. Аэродром был на южной окраине. А тут — на северной — реки, каналы и болотистые луга, не промерзшие толком даже сейчас. Захолустье, где и жилье считалось непрестижным, рабочие окраины.
Потому ясно, что русские ударят с юга.
А тут можно отсидеться. И уже как-то не хотелось лезть в танк. В усиленном балками просторном подвале, где был создан весьма уютный бункер со всеми удобствами и отлично меблированный, жилось как-то веселее. Впрочем, танков в городе у гарнизона и не было — на заводе ФАМО что-то ремонтировали и уже два «Королевских тигра» после починки теперь вошли в «особую танковую группу Бреслау», было полтора десятка штугов — и все.
Добытое бронированное средство — еще рейхсверовских времен броневичок с прозвищем «Ванночка для купания» было всей бронетехникой, доступной Поппендику. Но на нем он старался не разъезжать по двум причинам — чтобы не мозолить глазща многочисленным начальникам, охотно реквизирующим все, что понравится и — ломалось это колесное старье постоянно. Ездил на трамваях или ходил пеше. Ему нравилось гулять по улицам города, пока это было возможно. Да и глаза отдыхали, глядя на жилые здания в которых были целы стекла. Чистые улицы, не заваленные грудами рухнувшего кирпича с торчащими из мусора стальными двутаврами, обломками мебели и руками — ногами погребенных в завалах. Работающие кафе и магазинчики, где можно было выпить чашку неплохого кофе или бокал свежесваренного пива. Масса всяких приятных и уютных признаков живого города, почти мирного времени. Но прекрасно понимал, что эта благость — уже не надолго.
