— Поставите ли вы этот вопрос на обсуждение в палате общин?
— О нет, я не могу этого сделать. Правила палаты общин вполне недвусмысленно запрещают всякое спорное обсуждение монарха, но, даже если бы они не запрещали, я не стал бы этого делать, будучи убежден, что королевская семья не должна использоваться политиками в узкопартийных целях. Поэтому я не собираюсь ни поднимать этот вопрос, ни устраивать по нему пресс-конференцию. Я не готов пойти дальше того, чтобы просто высказать свое мнение: король имеет полное право делать то, что он делает сейчас, и я согласен с его позицией по отношению к неимущим, которые составляют большую часть населения современной Великобритании…
Помощник по связям с прессой уже махал ему одной рукой, другой выразительно хватал себя за глотну. Пора было закругляться.
Сказано достаточно, чтобы попасть на первые страницы газет, но недостаточно для того, чтобы быть обвиненным в спекуляции на животрепещущей теме. Манкиллин был занят поисками жеста, оправдывающего его исчезновение с экранов, когда с проезжей части улицы донеслись резкие автомобильные гудки. Он обернулся и увидел проезжащий мимо зеленый „рэндж ровер". А, этот придурок! Чуть дальше по Чепл-стрит жил депутат от лейбористской партии, который обожал срывать интервью у дверей дома лидера оппозиции. И чем больше Маккиллин протестовал против нарушения правил игры, тем настырнее и шумливее становился депутат-либерал. Маккиллин понимал, что для редактора телепередачи интереса он уже не представляет и что у него лишь одна или две секунды эфирного времени. Он улыбнулся широкой добродушной улыбкой и сделал выразительный жест в сторону удаляющегося „рэндж ровера". Восемь миллионов телезрителей увидели, что этому политику палец в рот не клади, а для всего остального мира эта сцена выглядела, кан грациозный и живой ответ на приветствие кого-то из горячих понлонников. Ну что ж, так этому недоумку и надо. Маккиллин никому не даст испортить так превосходно начатый день.
Когда режиссер снова отдал эфир студии, Элизабет Урхарт перевела глаза с экрана на своего мужа. Он вертел в руках кусок почерневшего тоста и улыбался.
Автобус, доставивший команду журналистов в аэропорт на окраине Глазго, тряхнуло на крутом повороте. Майнрофт, стоявший в проходе, крепче схватился за поручень. Он мог воочию видеть результаты своих трудов. Журналисты устали, но были довольны: их работа не сходила с первых страниц газет полных три дня, а полученных материалов хватит, по крайней мере, на месяц. В знак признания его заслуг они устроили Майкрофту овацию. Он видел одни приветливые лица, пока не добрался глазами до задних скамей автобуса. Там, как набычившиеся школьники, сидели Кен Рочестер со своим фотографом и еще одна парочка из соперничающей газеты, присоединившаяся к поездне в последнюю минуту. Они не были аккредитованы при дворце, а принадлежали к той части журналистской братии, которая именует себя очеркистами. Внимание, которое они уделяли ему, и нацеленные на него намеры, когда они должны были следить за королем, не оставляли у Майкрофта никаких сомнений в том, кто будет героем их будущих очерков. Слух, конечно, уже пронесся, и стая кружила вокруг него, подогревая друг в друге хищный азарт. У него меньше времени, чем он думал.
Его мысли обратились к словам короля, которые вдохновляли и его, и других последние несколько дней, словам о необходимости найти самого себя, отозваться на собственные внутренние побуждения, проверить, что ты способен не только делать свое дело, но и быть человеком. Хватит спасаться бегством. Он подумал о Кенни. Они не оставят его в покое, эти рочестеры не из таких. Даже если Майнрофт больше никогда не увидит Кенни, они будут терзать его, превращая в полено своего погребального костра. Они растопчут Кенни, для того чтобы добраться до Майкрофта, добраться до короля. Майнрофт не чувствовал гнева, в нем не было смысла. Так работает эта система. Да здравствует свободная пресса, и к черту слабых! Болезненное оцепенение не покидало его тела, и он с отрешенностью профессионала смотрел на себя, как на другого человека. В конце концов, он и был профессионалом.
На заднем сиденье Рочестер что-то шепнул на ухо своему фотографу, и тот сделал еще серию снимков Майкрофта посреди группы журналистов, похожего на трагика перед публикой, играющего обреченного на смерть героя. В этот уик-энд, подумал Майкрофт. Вот и все оставшееся у него время. Жаль, что лавры на всей истории заработает такое дерьмо, как этот Рочестер, а не те журналисты, с которыми он сотрудничал долгие годы и которых стал уважать. Аппарат все щелкал, и Майнрофт чувствовал, что спокойствие покидает его, уступая место острой неприязни к Рочестеру с его искривленным ртом и неприятным выговором. Он начал дрожать и изо всех сил попытался взять себя в руки. Не теряй контроль над собой, кричал он себе, иначе рочестеры возьмут верх и разорвут тебя на куски. Будь же, черт тебя побери, профессионалом, поверни все по-своему!
