— Если хотите, я могу перефразировать его для вас, — ободряющим голосом продолжал редактор. — Считаете ли вы неверными моральные наставления вашей церкви?
Маккиллин отчаянно искал слова. Как ему объяснить в обстановке вроде этой, что именно наставления его церкви с юных лет поддерживали в нем желание помогать другим и строить собственную жизнь, давая ему ясные убеждения, на которых были основаны его политические взгляды и которые вели его через все помойные ямы морали Вестминстера, что в качестве старосты он должен принимать учение своей церкви с открытым сердцем, без вопросов и компромиссов? Он понимал грехи и слабости других и мог принять их, но его вера не позволяла ему отречься от них.
— Да, я староста своей церкви, мистер Бринфорд-Джонс. Разумеется, как простой человек я принимаю учение моей церкви. Но для политика все сложнее…
— Позвольте мне выразиться ясно, предельно ясно. Согласны ли вы с заявлением вашей церкви по данному вопросу?
— Как гражданин я должен быть согласен, но позвольте мне…
Было слишком поздно. Финальные титры были запущены, и в студии зазвучала музыкальная заставка. Сквозь нее миллионам зрителей удалось разобрать последнюю реплику Бринфорд-Джонса:
— Спасибо, мистер Маккиллин. Боюсь, что наше время вышло. Это были замечательные сорок минут. — Он улыбнулся: — Мы так благодарны вам.
Кенни и Майкрофт смотрели передачу вечерних новостей молча. В ней были куски интервью с Маккиллином и бурные отклики на него. В канцелярии лидера оппозиции сказали, что готовится разъясняющее заявление, но такое заявление уже явно опоздало. Высказывались лидеры соперничающих церквей. Борцы за права гомосексуалистов перешли в наступление, пресс-секретарь парламентской оппозиции храбро заявил, что по данному вопросу позиция лидера, к глубокому сожалению, полностью и непростительно ошибочна. Его спросили: «Существует ли кризис руководства?» «С настоящего момента — да», был его ответ.
Газетам больше не было нужды держать в секрете свои источники информации, и они наперебой старались заклеймить обскурантизм, средневековую мораль и лицемерие. Даже согласные с Маккиллином не могли помочь ему: когда отыскали уже полузабытого организатора кампании против гомосексуалистов, он в агрессивных выражениях потребовал, чтобы Маккиллин изгнал из своей партии всех депутатов-гомосексуалистов, иначе он будет заклеймен как лицемер.
Кенни выключил телевизор. Майкрофт некоторое время молча сидел среди разбросанных перед телевизором пакетов с орешками. Кенни спокойно налил две чашки горячего кофе и добавил в них бренди из миниатюрных бутылочек, привезенных из какой-то поездки. Ему случалось видеть такое раньше — ярость, тревогу, обвинения, подозрения. Он видел и огорчение Майкрофта. Его пожилой партнер прежде такого не видел, во всяком случае, под таким углом зрения.
— Господи, я не знаю, что и думать, — пробормотал наконец Майкрофт, кусая губы. Он все еще смотрел на пустой экран, не решаясь взглянуть на Кенни.
— Весь этот шум, все эти вопли о правах… Я не могу забыть, как этот противный Марплс таскал за собой того паренька. Разве у мальчишки нет своих прав?
— Стригут всех голубых под одну гребенку, да?
— Иногда я спрашиваю себя, что же я делаю? Чем все это кончится для моей работы, для меня. Знаешь, я все еще не могу определиться, пристать к какому-нибудь берегу, особенно когда я вижу людей вроде Марплса или этих крикунов на экране.
— Я гомосексуалист, Дэвид. Извращенец. Гомик. Голубой. Назови меня как хочешь, и это буду я. Ты хочешь сказать, что ты не хочешь быть таким, как я?
— Я… я не слишком разбираюсь в этом. Всю свою жизнь я соглашался с общепринятым, с тем, что такие вещи… Послушай, Кенни, половина моего существа согласна с Маккиллином. Быть голубым грешно! И все же, и все же…
Он поднял свои озабоченные глаза и посмотрел прямо в лицо Кенни.
— Я никогда не думал раньше, что могу быть так счастлив, как в последние недели.
— Это гомосексуализм, Дэвид.
— Тогда, наверное, я и есть гомосексуалист, Кенни. Гомосексуалист. Потому что я знаю, что люблю тебя.
— Тогда забудь всю эту чушь! — Кенни сердито махнул рукой в сторону экрана. — Пусть весь остальной мир исходит криком, мы не станем присоединяться к ним в их проклятьях. Любовь — это нечто свое, личное, чем не трясут на каждом углу.
Он серьезно посмотрел на Майкрофта.
— Я не хочу потерять тебя, Дэвид. И не считай меня грешником.
— Если Маккиллин прав, мы никогда не попадем в рай.
— Если рай полон таких же жалких типов, которые не могут решить, кто они и что чувствуют, то я не хочу быть с ними в одной компании. Поэтому мы с тобой должны держаться за то, что у нас есть, и быть этим счастливы.
— Как долго, Кенни?
— Пока у нас это есть, дорогой.
— Пока нас не трогают, ты хочешь сказать?
— Некоторые подходят к краю пропасти, смотрят вниз и в страхе убегают. Они не знают, что можно летать, парить, быть свободным. Всю жизнь они ползают среди камней, так и не находя в себе мужества. Не трать свою жизнь на ползание, Дэвид.
Майкрофт вяло улыбнулся:
— Никогда не думал, что ты поэт.
