– Много говорить не о чем. Про Зухуршо без меня знаете. Беру на себя и руководство, и ответственность. Притеснять вас не стану. С произволом и притеснениями покончено. Однако дисциплину и порядок требовать буду. Вопросы?
Вылез местный асакол, шухарной мужичок типа старика Хоттабыча:
– Какой же порядок установите – который при Зухуршо был или другой? Советский, скажем?
– Справедливый, – отрезал Даврон.
Но Хоттабыча, как клеща, легко из-под кожи не достанешь.
– Это хорошо, – толкует. – А вот с землёй как будет? Если справедливость обещаете, то землю, стало быть, назад отдадите?
– Земля останется в коллективном пользовании, – сказал Даврон.
Кто-то из кишлачных набрался смелости:
– Значит, справедливость такая будет, какую в Верхнем селении навели?
Даврон головы не повернул к смельчаку. Деревенские молча, внимательно смотрели на Даврона. Выходит, дошёл сюда слух о заварушке в Верхнем селении. А въедливый Хоттабыч докапывается:
– Зухуршо муку подвезти обещал. Теперь как?
– Вопрос с продовольствием решим, – сказал Даврон. – Ещё вопросы?
Не было вопросов. И Даврон загнал последний гвоздь:
– Понимаю, каждый думает об одном: удастся ли выжить. Обещаю, от голода никто не умрёт. Но работать придётся до седьмого пота. Ещё вспомните привольную жизнь при добром дядюшке Зухуршо. И последнее: в доме Зухура – Рауф и остальные. Похороните. Можно в общей могиле.
Ништяк себе! Как же это он один – всех? Без единого выстрела. Ножом или чем?
А Даврон гаркнул:
– Всё! Разрешаю расходиться.
На том митинг закончился. Кишлачные разбредались по хатам смурные. Мне тоже Давронова речуга очень не понравилась. Нет, кто-кто, а уж я не останусь.
Вернулись в казарму. Отделение чистит оружие, я тыняюсь без дела. По новой без автомата. Приходит Ахмад:
– Даврон тебя вызывает.
Даврон сидел в сельсовете за столом с бумагами. Вид у него был жутко деловой. Типа не имеет ни секунды свободной – даже на то, чтобы патрон из уха выковырять. Если, конечно, нашлось время его запихать. Я вошёл, он поднял голову:
– Что решил?
– Ухожу.
– Ладно. Можешь не ждать до завтра, – буркнул и опять за бумаги.
Ништяк, да?!!
Пришлось дать урок товарищу командиру:
– И всё?! А спасибо где?
Он засмеялся, встал и обнял меня. Крепко, от души, как дядя или старший брат. Отец меня никогда не обнимал. По голове гладил, по холке трепал, по спине хлопал, а обнимать – никогда. Ни разу не обнял… Мне было очень приятно сознавать, что пусть Даврон такой сильный, уверенный в себе, а всё-таки именно я его спас. Мне захотелось, чтобы он и вправду был моим братом или дядей.
Как же! Размечтался карандаш! Он отпустил меня и сел за стол.
– Ну всё, – говорит. – Бывай.
А я чего ждал? Он мне никто, и я ему никто.
– Автомат мой отдайте, – требую.
Он отмахнулся:
– Дадут, дадут тебе игрушку.
Попрощались, называется… На хрена было вызвать?
В общем, сунули мне АК-47, блестящий, новенький, будто только что из яйца вылупился, ещё пёрышки от масла не обсохли. А я по Калашу Андреевичу скучаю. Старенький, а свой, родной. Вместе в засаде Зухура подкарауливали. Но капризничать не стал. Ладно, и этот сойдёт. Спасибо, что патроны дали.
Ну и чего? Попрощался с ребятами и почапал домой. Отошёл на километр, догоняет УАЗик со снятым верхом. Алик, шофёр Даврона, кричит:
– Садись!
Не успели толком разогнаться, на дороге – завал. Алик матерится:
– Это ведь не с горы упало. Какие-то сволочи, я их маму за хвост таскал, нарочно навалили.
– Засаду устроили, – говорю. – Но увидели, что ты едешь, испугались…
Даже не улыбнулся, собака. Шутник, а не выносит, когда его подначивают. Разобрали завал, поехали дальше. Алик всю дорогу загадки загадывал. Все без исключения – идиотские. «Идёт пегий бык. Одна нога чёрная, другая белая, во лбу белое пятно, левый рог кривой». – «Ну, – прикидываю, – наверное, день и ночь». – «Лучше думай». – «Ну, в таком разе судьба: то счастье, то несчастье, а иногда вообще всё вкривь идёт». – «Неправильно. Последнюю попытку даю». – «Не знаю. Сдаюсь». – «Эй! В нашем кишлаке даже ребёнок разгадает. Это Шавката, моего соседа, бык: с кривым рогом, одна нога белая, другая чёрная. Удивительно, что коров совсем не любил. Шавкат рассердился и его зарезал. Понял, да?» Фиг такую ерунду разгадаешь…
Доехали до поворота на Талхак. Едва Алик повернул, вдруг, хрен знает откуда выскочил пацан. Белобрысый, с серыми глазами, от русского не отличишь, но чистый таджик. Наш парень, талхакский. Имени не знаю. Все зовут по прозвищу. Курут и Курут. Это такой кислый творог, слепленный в шарики и высушенный. Твёрдый как камень. Таким шариком, если из рогатки или лука-камона в лобешник засадить, то убить можно.
В общем, этот Курут-Творог возник посреди дороги, замахал палкой:
– Стой!
Алик с перепугу тормознул. Творог подошёл поближе.
– Андрей, салом.
– Привет, – отвечаю.
Он на автомат зырит:
– Со своими воевать приехал?
– Ошибся, братишка, – говорю. – Наоборот, послан Ставкой принять командование и организовать оборону Талхака. А это, – указываю на Алика, – мой личный шофёр. Будет в штаб фронта мои донесения доставлять.
