Творог даже глаз на Алика не скосил. Будто тот невидимкой заделался или в природе не существует.
– Тебя пропущу, этот пусть назад возвращается.
Автомат лежал у меня на коленях. Я как бы случайно опустил на него руку. С тонким намёком.
– Друг, по-хорошему дай проехать. Пешком не хочу топать.
Алик молчит, сопит. Пытается оценить обстановку. Пришлось самому принимать решение:
– Поехали, – приказываю. – А ты отвали в сторону, задавим.
– Всё равно не проедете, – говорит Творог. – Наверху над дорогой наши ребята сидят.
– Не боись, мы их не обидим, – обещаю.
– Это они на вас камни спустят, а Шер мне голову оторвёт.
– Он-то при чем?
– Большой начальник… Хуже, чем Зухуршо.
Меня начало зло разбирать. Хотелось на машине въехать, чтобы все видели.
– Шера не бойся, – успокаиваю. – Он меня знает, спасибо тебе скажет. А ребятам крикни, что мирная делегация прибыла. Делегацию не зашибут.
Скорее всего, уговорил бы, да Алик струхнул:
– Э, пацан, вылезай!
Куда его чувство юмора пропало.
– Погоди, – говорю. – Сейчас договоримся.
Но он упёрся как баран. В гробу я таких трусливых шутников видел. Плюнул, вылез. Он шустро развернулся и свалил.
Я спросил у Творога:
– Знаешь про мою сестру? Как она? – при Алике не хотел о ней заговаривать.
– Хатти-момо её лечит.
Мне чуток полегче стало.
– Молодец, Творог, – говорю. – Выношу тебе благодарность от командования за хорошую службу.
Творог – парнишка резкий, за подначку мог и дрынком отоварить, если б не разница в вооружении – палка против «калаша». Пришлось ему матернуться тихонько и отступить к боевому посту под скалой.
По правде, я дразнил его только из-за того, что глушил боязнь. Боялся увидеть Зарину такой, какой она стала. Наверное, поэтому не пошёл прямо в кишлак, а свернул с дороги наверх, на кладбище, где похоронен отец. Вроде как за поддержкой.
Поднялся.
Кладбище окружено заборчиком из камней, вроде того, что заставляла нас строить Бахша. Могилы – просто глиняные бугорки на голом покатом склоне. Я прислонил автомат к низкой ограде и прошёл между могил, стараясь не ступать на земляные кочки. Хотя это не имело значения. Куда ни шагни, под каждым следом ноги зарыты две сотни глаз…
В холмик, под которым лежал отец, были воткнуты две палки. Жерди похоронных носилок. Они торчали из земли, сухие и голые. Когда отца хоронили, кто-то сказал: если на палках вырастут листья, значит, покойный попал в рай. Но я не верю в загробную жизнь.
Я вытащил рубаху из штанов, оторвал от подола длинную полосу и повязал её на верхушку одной из жердей. Узкая тряпица затрепетала на ветру. Мне почудилось, что это ответил отец… Нет, не почудилось. Я ощутил ответ так отчётливо, будто отец ко мне прикоснулся, и лишь не мог понять, что он сказал. Но это тоже не имело значения. Главное, отец откликнулся. Наконец удастся сказать ему всё, что не сумел, когда он был жив.
Я сел на землю рядом с могилой, не решаясь начать. Как-то нелепо беседовать с тем, кого нет рядом. С пустотой. Но если промолчу, буду сам виноват, что мы опять не сумели поговорить. Я сказал:
– Простите, что злился на вас, грубил… Вы пообещали и не пришли. Я думал, обманули, забыли. Думал, я вам безразличен. Не знал, что вас убили… Я хотел найти убийцу. Не смог. И Зарину не защитил… Я во всем виноват. Я один виноват…
Выходило не то, что я чувствовал. Будто стоял у доски и отвечал урок. Не привык открывать душу. Тем более перед отцом… Наверное, этому надо учиться.
Я собрался с духом и сказал:
– Отец, мне страшно… Вы, конечно, не знаете, что у нас происходит. Становится всё хуже и хуже… Думаю, мы никогда не сможем отсюда вырваться. Но я не знаю, куда ехать. В Ватане было не лучше. И то же самое, наверное, повсюду, а не только здесь, в горах… Что с нами со всеми будет?
Длинный лоскут на шесте плавно развевался в воздухе. Отец молчал.
Может быть, не знал, что сказать.
А если и знал, не мог ответить.
Или же я не в силах понять ответ.
События, описанные в романе, вымышлены. Как и все действующие лица, за исключением трёх исторических личностей. Это Сангак Сафаров, Файзали Саидов и Абдуламон Аёмбеков по прозвищу Алёш Горбатый.
С Сангаком и Файзали я встречался незадолго до их гибели и записал большое интервью с Сангаком, несколько выдержек из которого использовал в романе. Что же до содействия, которое бобо Сангак оказал авантюре сугубо литературного персонажа Зухуршо, то пусть читатель судит сам, могло ли нечто подобное произойти в действительности.
С Алёшем Горбатым я, к большому моему сожалению, не встречался, а заимствовал описание его внешности и характера из документального повествования Владимира Попова «Предельно горный Бадахшан».
