Рембо подходит по-блатному развязно.
– Что такое? – спрашивает Зухур. – Что натворил?
Рембо усмехается нагло:
– Ничего не натворил. Всё нормально. Пусть Даврон скажет. Он в том дворе был…
Разворачиваюсь, засаживаю ему в рыло. Вопит:
– За что?!
– За всё. Это аванс. Распишись. А пулю получишь… – сверяюсь с часами, – ровно через двадцать минут. В шестнадцать пятьдесят шесть.
Рембо:
– Почему через двадцать?! Почему пулю?! Я в тот двор просто так зашёл. Зухур, скажи ему, да…
Зухур, важно:
– Зачем в людей стрелял? Если дехкан убивать, кто работать будет?
– Кого я убил?! Не убивал я!
– Даврон сказал, ты двоих застрелил.
– Они первыми напали. Что делать?! Ждать, пока меня кончат? Ребят спроси. Все знают, как было…
Зухур задумывается. Я не вмешиваюсь. Хочет в судью играть, пусть поиграет. В любом случае, Рембо – не жилец.
– Ладно, на первый раз прощаю, – решает Зухур. – Иди. Провинишься – больше не прощу.
Рембо отходит. По направлению к мечети. Я ему вслед:
– Не туда! Стой с Гургом, в стороне.
– Понимаешь, – говорит Зухур, – это политика. Расстреляем его – наши люди обидятся…
– Хочешь сказать, твои люди…
– Почему так говоришь? Никаких «твоих» – «моих» нет. Все одинаковые.
Врёт, как обычно. Сам уламывал меня взять в отряд его личную «гвардию». Я промолчал, что Сангак о том же просил. Позже обнаружилось, что половина его гвардейцев – блатные. Мне плевать, кто они. Но соблюдать дисциплину заставлю. Говорю спокойно, без нажима:
– Твои дела – это твои дела. Но в командование отрядом не лезь. За меня не решай. Будет, как я сказал…
Он вскидывается:
– В этом ущелье я хозяин.
Соглашаюсь:
– Хорошо, бери командование на себя. И следи, чтоб твои басмачи друг друга не сожрали. И тебя заодно…
Он, недоверчиво:
– А ты?
– Заберу своих бойцов и вернусь в Курган.
– Э, нет! Сангак приказал меня защищать.
– Не было такого приказа. Сангак не приказывал. Попросил охранять и поддерживать порядок. Заметь: попросил. И ещё: охранять, но не тебя лично…
На самом деле, вернуться в Курган-Тюбе я не могу – дал Сангаку обещание оставаться в горах, пока он сам не отзовёт. Зухуру это знать ни к чему, но сегодня вечером я кое-что ему объясню. Практически. Он меня достал. Рембо – последняя капля. Таких, как Зухур, надо учить. На людях нельзя, а наедине, в укромном уголке, разобью морду в кровь. Такой порядок и заведу: днём рыпнулся – вечером урок.
Он пытается маневрировать:
– Даврон, я шутил…
– Я не шучу.
Зухур гладит змея. Размышляет. И даёт задний ход:
– Знаешь, как я тебя уважаю. Пусть будет, как ты сказал. Ты военный человек, командир…
Улыбается льстиво:
– Нам враждовать нельзя. Надо консенсуса добиваться. Я, чтобы тебе приятное сделать, готов сам его расстрелять…
Консенсус так консенсус. До вечера.
– Ладно, – говорю, – мир и дружба. А расстрел поручи Гургу.
Он опять заводится с полоборота. Зухур любой глагол в повелительном наклонении воспринимает как приказание. Приказов не терпит. Для такой важной персоны это оскорбление.
– Учить не надо! Сказал – сделаю.
Козел упёртый, весь сценарий мне ломает! Надо не только Рембо ликвидировать, но и Гурга к расстрелу припахать. Но ему не объяснишь. Придётся как с ребёнком…
– Какой тебе смысл марать руки?
– Сам рас-стре-ля-ю…
На морде – мечтательное выражение. Нашёл новую игрушку. Новый способ ловить кайф от власти. Крови захотелось. Царь-дракон, мать его… Спрашиваю:
– Ты убивал когда-нибудь человека? Это не так просто, как думаешь.
Он, оскорблённо:
– Ты меня ещё не знаешь…
Упёрся. Теперь затаит обиду и постарается отыграться. Плевать. На худой конец и Зухур в палачи сгодится. Сверяюсь с часами. Семнадцать ноль ноль. Пора начинать.
Местное население выстроилось на противоположном краю площадки. Вдоль обрыва к реке. Впереди – мужчины. Женщины сгрудились позади. Слева – каменная глыба высотой метра три. На глыбе – стайка девушек.
