Так говорят, отводя порчу или преодолевая страх. Мужчины молчали. Не обрадовала нас казнь, поскольку творилось что-то нам не понятное. Только Зирак, простая душа, воскликнул:
– Справедливость! Кровь кровью смывается.
Мы с тревогой ожидали, что будет. Солнце уже пересекло небо над ущельем и опускалось к вершинам хребта Хазрати-Хусейн, отвесная стена которого высилась перед нами. Уже легла у подножия склона узкая тень, перекрыла крышу мечети и медленно поползла к нам.
Народ затих, и внезапно я услышал, как сзади, внизу под обывом, ревёт и грохочет вода Оби-Талх. Я с ранних лет привык к вечному шуму реки и перестал различать его среди прочих звуков. Сейчас поток гремел оглушительно, словно камнедробилка. Рокот, прежде родной, был страшен, звучал как грозное пророчество и словно вещал: ждите беды.
Беда не заставила ждать. Гадо, брат Зухуршо, отбрасывая влево длинную косую тень, двинулся к нам. Тень пересекала площадь и вонзалась в толпу, словно стрелка солнечных часов, возвещающая приближение страшного времени. По пути Гадо перешагнул через труп убийцы, ступив ногой в лужу крови, и за ним потянулся кровавый след, блекнущий с каждым шагом. Гадо словно шёл в одиночестве по пустынной дороге – люди расступались, теснились, а он хмуро шествовал по живому коридору, направляясь к камню, на котором сбились в кучку девушки. Оттуда, с возвышения, как с театрального балкона, глупые девчонки с восторженным любопытством следили за статным красавцем, перешёптывались и пересмеивались. Когда он приблизился, девушки притихли и уставились на него сверху.
– Эй, ты! – закричал Гадо, указывая на какую-то из них пальцем. – Кто твой отец?
Сердце моё сжалось от тревоги. Не к Зарине ли он обращается? Кто, как не она, выделяется в девичьей стайке! Бахшанда велела повязать платок, но Зарина наперекор мачехе даже от тюбетейки отказалась, её золотистая головка светилась в пёстрой девичьей толпе. Стоя на краю каменной глыбы, она дерзко и смело глядела на Гадо с высоты. Затем отвернулась и устремила взгляд на противоположную сторону реки, на вершину Хазрати-Хасан.
– Эй, ты, беленькая! Тебя спрашиваю…
Андрей бросился к камню, но я схватил его за рукав:
– Куда?! Он просто спрашивает…
А сам поспешил туда, где, заглушая одна другую, галдели женщины:
– Сирота она. Нет отца…
– Отец умер…
Гадо бесстрастно обводил их взглядом. Я раздвинул женщин и встал с ним рядом:
– Ас салом…
Он, не повернув головы, прервал:
– Ты кто?
– Дядя этой девушки, брат её покойного отца.
Гадо перевёл на меня невыразительный взор:
– Ладно, сойдёшь и ты. Значит, слушай, дядя: Зухуршо пожелал взять… Как её имя? А, неважно… Пожелал в жены. Как это у вас, по обычаю, говорят? «Я пришёл, чтобы ты взял нас в родственники…» Или вроде того…
– Вах! – восторженно ахнули женщины.
– Счастлива ты, девочка, да буду я жертвой за тебя…
– Командир-красавчик, меня замуж не позовёшь? – крикнула вдова Шашамо, разбитная бабёнка.
Глупые бабы! Они словно забыли, что это неприлично свататься при народе. Наедине должны сваты беседовать с родителями, чтоб при отказе не потерять лица. Гадо отказа не опасался. И в моем согласии не нуждался. На словах соблюдая обычай, силком забирал девушку. Будто на колхозной ферме, да простится мне грубое сравнение. Когда корову ведут на случку к быку, зоотехнику в голову не приходит расспрашивать, хочет она или не хочет…
Зарина с высоты камня смотрела на меня в упор. Взгляд говорил: «Ну что, дядюшка, опять струсишь?»
Я опустил глаза и сказал:
– Большая честь для нас… Мы очень сожалеем…
– Что ты бормочешь?! – холодно осведомился Гадо. – О чем сожалеете?
– Она просватана. Обещана одной почтенной семье. Мы бы и рады отменить сговор, но невозможно…
В это время из-за женского круга вдруг вынырнул Шокир, словно таракан в кувшине с шербетом всплыл:
– Что-то не слышали мы о каком-нибудь сговоре. А, Джоруб? Поделись с нами – кто жених?
Будь он проклят, Горох! Я растерялся. Скажу, не таясь, испугался. Однако Гадо неожиданно для меня отрезал:
– Если этот человек, брат покойного отца, говорит, что обещана, значит, так и есть. Кому, как не ему, знать.
Он повернулся ко мне:
– А ты, брат покойного, коли столь крепок в слове, обещай, что пригласишь на свадьбу.
Я забормотал приглашения, но Гадо хлопнул меня по плечу и пошёл, словно в пустоте, сквозь расступавшийся народ. По пути аккуратно, как и прежде, перешагнул через труп… Лишь тогда я осознал, как тихо вокруг. Люди молчали и смотрели на меня. А я не мог опомниться, поражённый, что все разрешилось столь быстро и просто.
Шокир громко сказал:
– Подносят девоне-дурачку сахарную халву, а он просит: «Дайте редьку».
Глупой этой насмешкой он словно какой-то сигнал подал – мужчины, оттеснивши женщин, разразились упрёками:
– Что случилось, Джоруб?! Умный человек, а и впрямь как девона…
– О себе не печёшься, почему об обществе не подумал?
– Сто лет такой удачи ждали, а ты её по ветру развеял.
– На весь кишлак беду навлёк…
Один Шер меня поддержал:
– Молодец, Джоруб. Смелый человек.
– Молчи! – прикрикнули на него. – Что ты, неженатый, бездетный, понимать можешь?
