Беверли считала, что этих аргументов достаточно, но все равно ловила себя на том, что все больше злится, что этот невозможный наглец не появляется уже так долго. В глубине души она надеялась, что он будет просить прощения и хоть как-то искать ее благосклонности, но он исчез и просто напросто забыл о том, как глубоко ранил ее самолюбие.
Самида, чувствуя эту нервозность и подавленность Беверли, изо всех сил старалась порадовать ее. Женщина готовила немыслимые лакомства, балуя и без того неприхотливые предпочтения девушки в еде. Больше всего Беверли полюбила кунафу с пчелиным медом и каждый раз, когда она чувствовала себя хуже, чем обычно, Самида как по заказу преподносила ей любимое угощение.
За день до бала, Беверли немного задержалась в лавке и когда шла по коридору в гостиную, чтобы попрощаться с Самидой, заметила Френсис, которую не видела с самого первого своего дня. Желтая птичка летела по коридору в обратную от девушки сторону. Беверли застыла всего на мгновение, а, потом, не задумываясь, направилась вслед за маленьким порождением магии.
Она едва поспевала за стремительным полетом Френсис, поворачивая в бесконечное количество коридоров. Лабиринт уводил ее все дальше от входа и, в конце концов, привел к приоткрытой двери в комнату мистера Мортимера.
— Как? — Не поняла девушка. — Ведь покои мага на втором этаже?
Легкий шорох отвлек ее внимание, и она увидела Сайруса Баркли, который вплотную подошел к мерцающему окну. Сердце девушки забилось чаще, и она уже готова была войти в комнату, когда услышала голос Самиды:
— Это очень опасно. — Ее голос был настолько встревоженным, что Беверли опустила на пол ногу, которую подняла для первого шага.
— Не волнуйся, я справлюсь. — Мужчина слегка повернул голову на голос женщины и улыбнулся. — Ты знаешь, что это необходимо.
— Оно не будет стоить того, если ты отдашь свою жизнь! — Голос Самиды надорвался.
— Мы все, так или иначе, рискуем своими жизнями, даже Беверли. Каждый раз, переступая порог этого магазина, она подвергает свою жизнь опасности. — То, как мистер Баркли произнес ее имя, заставило девушку на миг прикрыть глаза и прокрутить его голос в голове еще раз и улыбнуться.
— Ты расскажешь ей?
— Как? Как я могу рассказать ей? — Мужчина развернулся к Самиде, и Беверли увидела, как изменилось его лицо. Он стал бледным и словно осунувшимся. — Я лишь хочу, чтобы это все поскорее закончилось! Я так устал!
— Я знаю. — Самида подошла к нему ближе и коснулась ладонью щеки мужчины.
— Я так устал… — почти шепотом повторил Сайрус.
— Ты справишься. Никто кроме тебя не сможет.
Сайрус сжал руку женщины и вернулся к окну.
— Как она?
— Тоже подавлена и словно растеряна. — Самида больше не подходила к нему, лишь нервно сжимала кулаки, словно стараясь из последних сил сдержать эмоции.
— Нам не стоило впутывать ее.
— Сейчас поздно об этом сожалеть. — Глаза женщины все же наполнились слезами. — Подумай о себе и о том, куда отправляешься.
— Каждый раз ты говоришь одно и то же. — Мягко улыбнулся Сайрус. — Но я должен! Мне необходимо проведать его и знать, что в нем все еще теплится жизнь!
Самида, обреченно опустила голову.
— Будь осторожен.
Мистер Баркли тяжело вздохнул и замер неподвижно. В его руке засиял небольшой металлический круг, который вскоре начал вращаться и мужчина выпустил его из ладони. Круг продолжал двигаться и подниматься наверх, к лицу Сайруса. Через некоторое время пространство перед мужчиной подернулось и стало прозрачным.
— Достаточно нам Господа, и он — наилучший Покровитель! — Сказал Сайрус и исчез в образовавшемся проеме.
Беверли стояла напротив огромного портрета, выполненного искусным мастером. На портрете были изображены шесть человек, но даже среди такого количества людей более всех выделялась благородная фигура Джекоби Крайма — короля всего Кармифола. Он не был высокого роста или исполинского телосложения, однако сила и власть читались в его взгляде. Суровые, проникающие прямо в голову, умные глаза, резкие, слегка надменные линии квадратных скул, гордая осанка и немного смягчающие этот устрашающий вид, кажущиеся мягкими густые волосы. В своей крепко сжатой руке он держал хрупкую ладонь королевы Анжелины, которая не уступала ему в величии. Она казалась хрупкой и беззащитной, но лишь телосложением. Ее миловидное лицо говорило и о душевной красоте и добропорядочности, а так же о неимоверной силе духа и твердости характера. Эта женщина внушала трепет и уважение и, несмотря на то, что королевская чета не считалась эталоном внешней красоты, смотреть на них было истинным удовольствием.
