Якуро был очень расстроен, когда я последовательно отвергла все его предложения. Вернуться к нему и подождать, не починят ли кабель. Вернуться к нему и подождать, пока он побегает по подъезду, узнает, нет ли у кого исправного телефона. Сесть обратно на эту удобную скамейку и подождать, пока он походит по дворам в поисках прохода к нужной мне улице. Взять его в сопровождающие и идти искать улицу вместе.
Я велела ему смирно сидеть и не лезть не в свое дело и, помахивая сумочкой, удалилась, безжалостно и гордо…
–безжалостно и гордо–жалостно и гордо–жалостно и горько–
…И горько жалела об этом теперь. Так как, пройдя несколько дворов, сунулась в гаражи, потом – в каштаны, где мне и конец приходит. Где ты, где ты, где ты, Якуро?
И вдруг дышать стало чуть легче. И в голове немного прояснилось. Сначала мне показалось, что уж лучше бы не прояснялось, потому что, оказывается, мерзкие колючки уже засыпали мне все лицо, и я, не в силах пошевелиться, была вынуждена терпеть их скользкие и колючие прикосновения, дышать сквозь них воздухом, пропитанным их присутствием, видеть и слышать только их отвратительное царапающее шевеление.
Потом я почувствовала, что кто-то меня откапывает. И даже потихоньку оттаскивает из этой зеленой могилы. Между прочим, довольно больно – за волосы!
Да меня же спасают! – вдруг дошло до меня. Боль сразу показалась мне приятной: она была свидетельством моего возвращения в мир живых из мира мертвых, где я чуть было не осталась навсегда.
Спаситель – ах, неужели это Якуро? – действовал осторожно. Наверное, боялся обрушить всю башню. То таща меня за волосы, которые, наверное, одни и были ему доступны, то разгребая каштаны вокруг головы, он постепенно добрался до ворота моего платья и попытался тащить за ворот. Неудачно. Во-первых, мне опять стало нечем дышать, во-вторых, ворот не выдержал и разорвался. Дышать опять стало легче. Между тем спасатель, каждый раз, как ему удавалось отвоевать у каштанов еще хоть сантиметр моей спины, немедленно пытался тащить за платье, разрывая его постепенно все ниже и ниже.
Наконец, эйфория от чудесного спасения меня покинула. Да и слух вернулся – и не принес ничего, кроме все той же ужасной “музыки” компании с иномаркой.
В конце концов, когда от каштанов освободилось уже все мое лицо, а сзади из них – и одновременно из платья – торчала вся моя спина, а тащили уже за руки, я сумела обернуться. Увидела их мерзкие рожи и пожалела, что не задохнулась в каштанах. Как каштаны ни противны сами по себе, видения в них были вполне ничего. Я даже попыталась рвануться вперед, обратно в зеленую могилу, но за руки держали крепко. Особенно вцепился один тип, наверное, старший у них, с самой дегенеративной харей. Он только использовал мой рывок, чтобы разорвать мне еще и рукав и сдернуть его с моей руки. Затем, дернув образовавшуюся длинную тряпку, подонок разорвал платье до низу. Ему тут же подали веревку – подло связать мне руки за спиной. Ноги они пока благоразумно не спешили освобождать из каштанов…
Дальше понятно… В общем, кто любит читать про такое, того опять же посылаю по соответствующему адресу. Если кому-то станет легче, так и быть, могу и себя отнести к этой категории. Правда, не в этом случае, а вообще. Сейчас-то я не читатель, а писатель. Я имею в виду категорию читателей-садистов, любительски пилящих родственников, или, тем более, любящих профессионально пилить кости, или сверлить зубы бормашиной, или отлавливать бродячих людей (и, при случае, сверлить их взглядом) или собак и кошек и даже препарирующих трупы или лягушек…
–лягушек–лягушек–лягушек–
Лягушкой, выброшенной в ведро после препарирования, и почти совсем дохлой, я себя и ощущала, когда все это закончилось через время, показавшееся мне бесконечным. Но, как объективно доложили выработанные жестокими тренировками “часы” в голове, прошло полтора-два часа, после чего я оказалась в той самой яме под той самой машиной…
Наверное, я и была почти мертва. Хотя если основываться на анекдоте об утренних ощущениях, мертвым себя должен считать как раз человек, у которого ничего не болит. У меня же болело все, каждый квадратный сантиметр кожи снаружи и каждый кубический сантиметр тела внутри. Впрочем, эта боль ощущалась уже как что-то отдельное, почти не имеющее ко мне отношения. Почему-то гораздо больше меня донимал запах и вкус рвоты во рту. И, казалось, не только во рту, но и везде.
Руки были по-прежнему связаны за спиной. Мотор иномарки по-прежнему работал. Хотя ее выхлопные газы чище, чем, например, у моей “шестерки”, долго дышать ими не удастся. Мстить давно уже не хотелось, хотелось скорее умереть. Некоторое время, пока они надо мной издевались, я вела издевательствам счет и мечтала предъявить этот счет к оплате. Но потом и со счета я сбилась, и стало мне ясно, что предъявить все равно не удастся. Сознание медленно угасало, и это было хорошо. Казалось, в этом состоянии меня уже ничто не может хоть как-то затронуть. Но это только казалось.
