Натянув на себя мятую серую куртку и даже не удостоив свое жилище последним взглядом, Анри выходит на улицу. Какое-то время стоит неподвижно, ослеплённый ярким светом солнца. Затем, словно прогоняя назойливое видение, решительно встряхивает головой и направляется в сторону железной дороги.
Конечно, покончить с собой Анри мог бы и не выходя из своей каморки. Надышаться, например, газом. Очень лёгкая, между прочим, смерть. На худой конец, мог взять в руки оголённые концы электропровода. Но газа в жилище Анри нет – его заменяет допотопный примус. Нет и электричества. Вместо него – найденная на мусорной свалке такая же древняя керосиновая лампа. Понятно, что, будь у Анри пистолет, всё было бы намного проще. Но пистолета у Анри нет: такие вещи по мусорным бакам пока не валяются. Вот и приходится воспользоваться, как горько пошутил в свой адрес Анри, услугами железнодорожного транспорта.
Пройдя большую половину пути, Анри начинает чувствовать знакомое головокружение и слабость в ногах – следствие инсульта. «Только этого не хватало! – сердится он. – Пожалуй, надо присесть где-нибудь, а то можно и не дойти до железной дороги».
С этой мыслью Анри направляется к белеющему впереди свежим срезом большому пню какого-то дерева. И только усевшись на пень и малость отойдя, он замечает, что находится подле детского приюта. Вернее, на эту мысль его наводят доносящиеся из-за спины детские вопли, визг и смех. Обернувшись, Анри видит позади себя обнесённую низким крашеным штакетником детскую площадку и резвящуюся на ней детвору. Но дети Анри нисколько не занимают, и в ожидании, когда головокружение пройдёт окончательно, он упирается отсутствующим взглядом в растущий напротив куст жасмина. Когда его глаза свыкаются с царящей под кустом темнотой, он замечает прячущегося там мальчика. Мальчик, не сводя с Анри настороженного взгляда, торопливо что-то жует.
– Ты что там делаешь? – нарочито строго спрашивает Анри. – А ну-ка, выходи!
Мальчик – лет ему не больше пяти, – весь сжавшись и затравленно озираясь, выходит из своего укрытия. В руке у него корка чёрствого хлеба, которую он прячет за спину.
– Ничего не делаю, – виновато шепчет мальчишка. – Ем сухарика. Я его подобрал на кухне.
– Вон оно что, – сочувственно вздыхает Анри. – Видать, и тебе, брат, несладко живётся.
– Несладко, – с трудом выдавливает из себя мальчик. Его губы начинают кривиться и дрожать. Похоже, он давно не слышал слов сочувствия. – Меня здесь все бьют. И еду отнимают.
– Как отнимают? Почему бьют? – недоумевает Анри.
– Потому что я маленький. И у меня нет папы.
– А мама твоя где?
– И мамы у меня нет. Моя мама умерла…
Из глаз мальчика брызжут слёзы, а у Анри сжимается сердце и к горлу подступает комок, стесняя дыхание. Анри не знает, как утешить мальчишку и что вообще принято говорить в таких случаях. И он говорит первое, что приходит на ум:
– А зовут-то тебя как?
– Дэ-эви, – жалобно тянет мальчишка.
К счастью, Анри вспоминает о прянике, который подобрал вчера в забегаловке и машинально сунул в карман куртки.
– На вот, Дэви, пожуй.
Мальчуган осторожно, словно опасаясь какого-нибудь подвоха, берёт из рук Анри большой надкушенный пряник. Глаза его загораются жадным блеском, но ест он не сразу. Какое-то время испытующе смотрит в глаза Анри и, только убедившись, что отнимать пряник тот не собирается, откусывает кусок и, посапывая, торопливо жует.
Пока мальчишка ест, Анри рассматривает его. У Дэви худое острое личико со следами растёртых по щекам слёз, маленький грязный носик, оттопыренные уши и торчащие во все стороны нечёсаные волосы. Он похож на взъерошенного воробья.
По мере того как мальчишка насыщается, он начинает постепенно осознавать, что этот большой и страшный с виду дядя обижать его не будет. Скорее, наоборот, защитит его. И, осмелев, мальчик спрашивает:
– Дядя, а тебя как зовут?
– Анри, – отвечает тот, застигнутый врасплох. – То есть… дядя Анри.
– А можно, я буду называть тебя папой? – спрашивает неожиданно Дэви и замирает в ожидании ответа. Заметив растерянность Анри, торопливо объясняет: – Мы будем папой и сыном просто так… понарошку. Ну-у… как в игре.
– Зачем это тебе? – озадаченно хлопает глазами Анри.
– Когда дети узнают, что у меня есть папа, они не будут обижать меня, – встрепенувшись, голоском, полным надежды, объясняет малыш.
– Ах, вот оно что, – бормочет окончательно растерявшийся Анри. – Ну, конечно… А почему бы и нет? Раз надо, называй меня этим… папой. А я, понятное дело, буду называть тебя сыном. Короче… будем отцом и сыном. А что…
Говорить Анри мешает упорно подступающий к горлу ком. Анри пытается его проглотить, но это ему не удаётся. Он отворачивается и поспешно смахивает со щеки слезу.
– Папа, – приблизившись к Анри вплотную и заглядывая ему в глаза, говорит Дэви, – а давай пройдёмся вместе. Пусть все увидят, что у меня есть ты.
Мальчик хватает Анри за палец своей крошечной грязной лапкой, осторожно сжимает его и тянет к себе.
– А-а… Ну, конечно… Давай пройдёмся… Пусть видят.
