Заклятие немоты полностью

Впереди меж деревьев забрезжил теплый желтый свет лампы. Девушка поспешила на огонек. Вот и заветная дверь. Лицо несчастной мучительно чесалось и горело от непрекращающихся слез, но это ее уже не волновало. Имриен постучала в дверь и обессилено прислонилась к косяку, вздрагивая и хрипло дыша. Створка подалась — и девушка тяжело рухнула внутрь. Чьи-то сильные ладони схватили ее за плечи. Сквозь туман, застилающий взор, Имриен разглядела лик ведуньи. На месте правого глаза зияла темная дыра, веки были грубо сшиты суровыми нитками. Лоб старухи украшал синий круг — как у Этлин.

— Батюшки мои, это еще что такое! — воскликнула ведунья, цепко изучая единственным глазом незваную гостью. — Возьмите себя в руки, девица!

По телу девушки пробежала судорога. Хозяйка отвела Имриен к соломенному тюфяку и заставила прилечь.

— Немудрено догадаться, зачем ты пришла ко мне. Тут и двух глаз не надо. Да, от ядовитого плюща есть снадобье, и Маэва сделает все, что в силах сделать. Давай-ка, выпей для начала: это угомонит тебя.

Холодный напиток обладал необычным, но довольно приятным вкусом, напоминая почему-то прибрежные травы, качающиеся в ночи под дождем. Покой и утешение разлились по жилам; гостья затихла, и только лицо продолжало невыносимо зудеть. Девушка принялась яростно расчесывать его ногтями.

— Прекрати. Дай мне взглянуть. — Ведунья твердо отвела ее руки.

Жилистая ладонь ощупала бугры и наросты. Имриен услышала, как Маэва шумно втянула воздух сквозь зубы. Ну и пожалуйста. Девушке стало все равно. Она стремительно погружалась в омут забытья.

— Вот и хорошо, поспи, — донеслось откуда-то. — А я пока смешаю грязи.

Черный поток подхватил девушку и понес туда, где колыхались сочные травы, блестящие в бесконечных струях дождя.

… Когда-то — однажды — в мире существовало лицо. Первое из первых. Это было больше, чем просто лицо: это было утешение, изгоняющее тоску; насыщение, побеждающее голод; тепло, смеющеесянад стужей; прохлада, смягчающая силу зноя; рывок вперед, спасающий от неподвижности; друг, помогающий забыть одиночество; нежная мелодия посреди невыносимой тишины; душевный покой после тяжкого горя. Пара глаз, нос, рот — и больше ничего, никаких признаков возраста или пола, — однако это лицо узнавали из тысячи. В нем был сокрыт источник жизни.

Исчезнув, оно оставило после себя зияющую пустоту, которая принялась жадно поглощать сияние, освещавшее ту область бытия.

Второе лицо вначале было подобно первому и так же обожаемо, однако отличалось от него. Оно продолжало созревать и со временем стало лицом доброго мудреца с веселыми морщинками в уголках глаз. Он всегда был рядом, улыбаясь с невообразимой высоты. Он воплощал собой цельность и надежность.

Третье лицо тоже претерпевало изменения. Оно явилось в уголке лагуны, покинутой первым, сначала как неясное очертание, готовое растаять в любой момент, затем как милый образ ребенка — лелеемого сокровища, бесценного друга. Над головкой младенца шумели кроны цветущих яблонь, осыпая его душистым снегом лепестков. Крохотные зеленые плоды наливались соком, и чьи-то руки срывали с ветвей спелые фонарики…

Женщина, мужчина, дитя. Всего лишь сон? Плод разыгравшегося в ночи воображения? Или — наконец-то — первое воспоминание?

Дождь. Нескончаемый ливень барабанит и барабанит за окнами. Так было всегда, еще до начала времен… Но нет, это всего лишь одна ночь. И она уже закончилась.