Заклятие сатаны полностью

На деле же все куда запутаннее. Елка и Санта-Клаус считаются наследием протестантской традиции, но почему-то все забывают, что Санта-Клаус был католическим святым (святой Николай из Бари, его имя – искаженная версия Nicholas или Nikolaus). В то же время вечнозеленое дерево является языческим наследием и напоминает о Йоле, дохристианском праздновании зимнего солнцестояния, и церковь нарочно выбрала для Рождества ту же дату, чтобы поглотить и подчинить себе существовавшие ранее традиции и празднества. Напоследок еще одно противоречие: потребительское неоязычество окончательно лишило ель ее сакрального смысла, и она превратилась в сезонное интерьерное украшение, вроде праздничной иллюминации на городских улицах. Сейчас дети и их родители радостно цепляют на елку разноцветные шары, но им далеко до того счастья, которое я испытывал в начале декабря, помогая отцу устанавливать вертеп. До сих пор помню, какой восторг вызывали фонтанчики и миниатюрные водопады, из которых лилась вода, благодаря спрятанному механизму с клизмой.

Вертеп уходит в прошлое, потому что его оформление требует усилий и фантазии (все рождественские елки похожи друг на друга, тогда как вертепы индивидуальны), да и если каждый вечер посвящать обустройству вертепа, рискуешь пропустить все телепередачи, необходимые для сплочения семьи, – это те, где показывают полуголых девиц и клинических идиотов и всегда требуют, чтобы к детям у экранов присоединились их родители.

Если учесть, что мой отец, столь преданный рождественскому вертепу, был социалистом, последователем Сарагата[429], отчасти деистом и в чем-то антиклерикалом, смею предположить, что пренебрежение вертепом – грех и для неверующих тоже, а может, для них в первую очередь. Придумать вертеп мог только такой персонаж, как святой Франциск, чья религиозность проявлялась прежде всего в беседах с волками и птицами: вертеп – самое человечное и наименее трансцендентное изобретение, которое напоминало бы нам о рождении Иисуса. Ничто в этой сакральной диораме, не считая падающей звезды и двух парящих над хлевом ангелочков, не напоминает о теологии, и чем вертеп населеннее, тем понятнее для малышей повседневная жизнь прошлого, а для кого-то, быть может, та первозданная природа даже обретает особую притягательность.

Если светско-потребительская елочная традиция связана с предрассудками, которые немного отдают нацизмом и уходят корнями в далекое прошлое, то религиозная традиция установки вертепа воспевает мирскую жизнь и естественность: хижины на холмах, овечки, курицы, кузнецы, плотники, женщины с кувшинами, бык, ослик и верблюд (который, кстати, легко пройдет сквозь игольное ушко) … Зато тому, кто оставляет под елкой слишком дорогие подарки, Царствие Небесное точно не светит.

Лет пятнадцать назад я предсказывал, что за несколько десятилетий расовый состав Европы станет необычайно пестрым и процесс этот будет болезненным и кровавым. Я не пророк, а всего лишь здравомыслящий человек, который часто обращается к историческому опыту, поскольку уверен, что события прошлого таят подсказку о потенциальном будущем. Достаточно посмотреть, что сейчас занимает людские умы (опустим теракты). Во Франции лицейский преподаватель публикует статью, критикующую ислам, и ему начинают угрожать физической расправой. С репертуара берлинского театра снимают оперу Моцарта «Идоменей», поскольку в постановке фигурируют отрубленные головы не только Иисуса и Будды (ну и пусть), но и пророка Магомета. Что уж говорить о папе, который в его-то возрасте должен понимать, что лекция никому не известного профессора в университете и транслируемая по всем каналам речь понтифика – не одно и то же и стоит быть осмотрительнее (в любом случае оказаться за одним столом с теми, кто попытался раздуть из исторической цитаты новую религиозную войну, мне бы не хотелось).

Хорошую статью о происшествии с французским преподавателем написал Бернар-Анри Леви[430] (см. Corriere della Sera от 4 октября): с его позицией можно не соглашаться, однако не вызывает сомнений, что необходимо отстаивать право на свободное выражение своих взглядов на религиозные темы и нельзя поддаваться на шантаж. В том же номере Серджо Романо опубликовал статью об «Идоменее», и я приведу ее в своем вольном пересказе, к которому автор не имеет никакого отношения: если возомнивший себя новатором режиссер ставит оперу Моцарта и выносит на сцену отрубленные головы основоположников нескольких религий (Моцарт до такого точно бы не додумался), ему стоит всыпать по первое число – по эстетическим и филологическим соображениям; хорошей взбучки также заслуживают режиссеры, которые одевают героев «Царя Эдипа» в полосатые двубортные пиджаки. В тот же день на страницах La Repubblica знаменитый музыкант Даниэль Баренбойм[431] задал мудрый вопрос: соответствовала ли эта выходка моцартовскому духу? Впрочем, он также сослался и на права художника.