Чем дальше, тем запутаннее: с одной стороны, неоплатоники, как и псевдо Дионисий Ареопагит, полагают, что помыслить небесные сущности можно только через отрицания (что уж говорить о допустимости изображения!), если же никак нельзя обойтись без отсылки к Богу, лучше прибегнуть к максимально удаленным образам, например медведю или пантере; с другой стороны, те, кто был знаком с трудами Псевдо-Дионисия, позднее развили мысль, что всё на земле – лишь образ небесных сущностей, любое земное создание – своеобразная «зарисовка» явления, которое иначе ускользнуло бы от нас, следовательно, зарисовки таких зарисовок дозволялись и поощрялись.
Однако простолюдины зачастую очаровывались образом и отождествляли его с объектом изображения, в результате чего происходил переход от культа символа к идолопоклонству (вспомним золотого тельца). Отсюда иконоборчество и знаменитая византийская кампания против священных изображений.
Римская церковь, в свою очередь, не отказывалась от визуальных образов, ибо, как не раз повторялось в дальнейшем,
Книга Марии Беттетини (бойко написанная, но пугающая) завершается следующими размышлениями: всегда есть опасность, что красота образа, пусть даже сакрального, заставит забыть о Боге (еще Бернард Клервоский[438] тревожился на этот счет); также не прекращаются наивные жалобы на «исчезновение ауры» в новых изображениях; что до современного искусства, оно сначала разрушает или уродует традиционные образы (Пикассо, абстракционизм), потом обыгрывает через тиражирование (Уорхол), после чего заменяет их другими, отметает, перерабатывает, воссоздает в непрерывном процессе «ненавязчивого иконоборчества».
Выходит, что мы оказались в куда более трудном положении, чем обеспокоенный Платон, и дискуссию стоит начать с самого начала.
На прошлой неделе Эудженио Скальфари посвятил колонку моему недавно вышедшему сборнику исторических эссе (благодарю его за проявленный интерес) и после многочисленных обвинений в некомпетентности поднял в своем отзыве философскую тему, способную повергнуть в трепет кого угодно. Боюсь представить, что бы меня ожидало, окажись я компетентным.
Он отмечает, что в последней статье сборника я полемизирую с распространенной идеей Ницше, согласно которой фактов нет, есть только интерпретации. Далее Скальфари развивает эту мысль: факты ничего не выражают и лишь дают импульс для интерпретации, или, если совсем упростить, все, что нам известно, определяется нашим восприятием и интерпретационной перспективой. Он вменяет мне в вину, что я не объясняю, «каким образом факты способны повлиять на интерпретацию».
Я мог бы возразить, что уже попытался осветить эту тему в своих предыдущих книгах «Пределы интерпретации» и «Кант и утконос» и одной несчастной «картонки» для такой задачи точно недостаточно. Но ее хватит, чтобы выявить потенциальные противоречия, которые способны порождать ложные толкования. Полагаю, даже Скальфари не станет отрицать, что в небе действительно что-то есть, раз мы видим звезды, однако наши знания об этом явлении зависят от того, как мы его интерпретируем (древние видели небесные фигуры, астрономы из Паломарской обсерватории[439] – что-то другое, но даже они будут готовы пересмотреть свою интерпретацию, когда появятся еще более точные приборы и откроют им то, что прежде было недоступно).
