– А вы-то сами, во что вы верите? – спросила Саша.
– В смысле, что помогает мне работать? Я картезианец.
Они вылупили глаза.
– То есть, я последователь французского философа Рене Декарта, – объяснил я. – Знаете его? Он учил, что все в мире подчиняется разуму и логике. Наверно всем известно, с чего начинается его философия. Он задает вопрос: “А существую ли я вообще?” В смысле, а стоит ли огород городить? И отвечает: “Раз я задаю себе этот вопрос, значит, я мыслю. Я мыслю, следовательно, я существую”. И начинает выстраивать, шаг, за шагом, весь мир, очень рациональный и четкий. Недаром он был еще и великим математиком. Система координат, которой все мы пользуемся, придумана Декартом. При этом, он был мушкетером, участвовал в осаде Ла Рошели…
– И знал Атоса, Портоса, Арамиса и Д’Артаньяна? – спросила Саша.
– Получается, знал, – кивнул я. – Вообще, есть несомненное сходство его ума с острым умом Д’Артаньяна. Такие же разящие выпады мысли, похожие на выпады шпаги.
– Но все-таки, когда все размеренно и разумно, это не совсем интересно, – сказал Колька.
– А по-моему, наоборот, – ответил я. – Очень интересно. Во всяком случае, мне это помогает.
– Ну, в общем, понятно… – протянула Саша. – Если вы такой рациональный, то ко всему чудесному, к магии, там, или, потустороннему, жуткому, относитесь как к дребедени. Но ведь вы и сами писали о тайнах. Так вы это просто так придумывали?
– Почему просто так? – сказал я. – Тайна – это тоже удобный инструмент. Но, если вы обратили внимание, мои герои всегда стремятся рационально объяснить любую тайну.
– Но не всегда у них это получается, – сказал Колька.
– Разумеется, не всегда. Потому что в мире много необъяснимого. Но ответы все равно надо искать самые простые. Не надо наворачивать лишнего.
– Но вы верите хоть, что создания фантазии живут своей жизнью? – спросила Саша. – Как, вот, Бредбери, описывает. Что когда что-то создано в книге, то возникает и целый мир, где это есть на самом деле?
– У меня такое впечатление, будто уже проходит моя встреча с читателями, – заметил я. – Глупо было бы не верить. Только не надо излишне увлекаться тайнами. Если вспоминать Бредбери, то помните, что такое “машина времени” в “Вине из одуванчиков”?
– Старый полковник, угу.
– Старый полковник… И когда он умирает, то огромный мир уходит. И жаркий Мехико, и стада бизонов, и костры военных отрядов, и песни… Мир длиной в сто лет, по которому можно было свободно путешествовать. “Когда человек умирает, вместе с ним исчезает целый мир”, понимает герой Бредбери. Вот в этом мире и живут целые вселенные. И создания нашей фантазии, и многое другое, все там обитает, это такой космос, где можно бесконечно странствовать по обитаемым планетам. Самая большая тайна – это человек. А все остальное – это так, технические загадки.
– И магия – просто техническая загадка? – спросил Колька.
– Навроде того.
– Но тогда… Раз вы считаете это технической загадкой, вроде ребуса, а может, и просто чушью, то почему вам не согласиться принять участие в том обряде, который мы задумали? Для вас это будет несерьезно, как детская игра, а нам будет спокойней, что вы рядом.
Я заметил, что Саша быстро показала Кольке поднятый вверх большой палец: мол, молодец, верный ход нашел.
– Нет, – сказал я. – И вам не советую. Есть игры, в которые играть не стоит.
– Ага, боитесь! – тут же поддела Саша. – А еще говорите, что не верите!
– Да, не верю, в том смысле, в котором верите вы, – сказал я. – Не верю, что из магии Йейтса нельзя узнать чего-то того, чего нельзя узнать из его поэзии. Магия, по сравнению с поэзией – это нечто низшее, подготовительное, примитивное. Но я верю в то, что “нам не дано предугадать, как наше слово отзовется”. Все первые ученые-ядерщики заболели лучевой болезнью и умерли, потому что тогда человечество еще не представляло, что такое облучение и как от него нужно предохраняться. То, что называют магией, вызыванием духов – это область, в которой мы до конца еще не разобрались и не знаем, какие лучевые болезни нас там могут подстерегать. Да вот вам пример, первый, который приходит в голову. Гумилев сам рассказывал, как будучи в Париже, он поддался уговорам тамошних приятелей совершить обряд вызывания дьявола, из чистого любопытства. И что-то у них получилось. Во всяком случае, Гумилев всегда уверял на полном серьезе, что видел, как через комнату тень прошла. И что потом? И жизнь у него после этого поехала наперекосяк, и кончилась трагически, расстрелом. Связано одно с другим или нет? Не знаю. Но я бы не рискнул тревожить такие силы.
– Что ж! – сказала Саша. – Мы все равно попробуем, хоть с вами, хоть без вас, и пусть нам же будет хуже, если что-то пойдет не так. А вам потом будет стыдно, что вы могли нас выручить, но не выручили.
– Угу, – одобрительно промычал Колька.
– Господи помилуй!.. – сказал я. – Ладно, будь по вашему. С двумя условиями.
– Какими? – радостно отозвались они в два голоса.
