— Ведь ты же интеллигентная женщина и должна понимать, — уговаривал доктор, — что чем больше человек склонен к рефлексии, к самокопанию, чем более он интеллектуально развит, тоньше организован, тем скорее его невроз настигнет. Именно ощущение сложности бытия — для тех, кто понимает, — иногда становится непереносимым. Ты же видишь, что за люди здесь собрались. Они все будто без кожи, ранимые. Но что делать, надо научиться жить, надо уметь защищаться. Но адекватно защищаться, а не как ты — по-страусиному.
Таня покорно кивнула.
Долгов устало прикрыл глаза.
— Вы помните, Татьяна Валентиновна, на чем мы с вами остановились в прошлый раз? Вы обещали подумать и вспомнить тот момент, когда вы решили мстить вашей сопернице. Вы должны были вспомнить именно ту самую минуту, когда решились на это.
— Я пыталась вспомнить. Честное слово. Но это вышло как-то само собой. Все кругом говорили: надо быть сильным человеком, надо самому делать свою судьбу. Вот я и попробовала. Но я слабая. Я не смогла.
— Кто говорил? — монотонно спрашивал доктор. — Расскажите мне о людях, которые учили вас быть сильной. Они так значимы для вас, что вы пытались подражать им во всем?
— Я их любила.
— А сейчас?
— Сейчас я никого не люблю.
— Говорите, говорите…
— Но ты же знаешь все…
— Татьяна Валентиновна, помните, что вы рассказываете все это прежде всего самой себе.
— У меня были подруги. Лариса и Катя. И Алевтина. Я их очень любила. И они меня тоже. Мне так казалось. А потом они меня предали. И я стала им мстить.
— Всем сразу? — поднял бровь Леонид Михайлович.
— Каждой по-своему. Легче всего мне было отомстить Кате. Она больше всех мне плохого сделала.
— Вы ставите это в прямую зависимость? — с интересом переспросил доктор, явно заинтригованный. — Чем больше вам человек сделал плохого, тем легче ему отомстить?
— Чем больше Катя мне делала плохого, тем больше втягивалась в мою жизнь. Когда человек играет на твоем поле, он в твоей власти.
— Ах, вот как вы ставите вопрос. Любопытно. А себя вам было не жалко в данном случае? Или лучше так, начнем с вашей дочери — вам ее было не жалко?
— Она уже взрослая. Если бы я стала вмешиваться в ее отношения с Робином, было бы только хуже.
Долгов пристально посмотрел в глаза пациентке. Та потупилась.
— Вы, Татьяна Валентиновна, даже себе не хотите признаться, что сами спровоцировали эти отношения, или просто пытаетесь скрыть правду от меня.
— Я ничего не провоцировала, — упрямо повторила Таня.
— Хорошо, — быстро согласился Долгов, — предположим, вы правы, все сложилось так, а не иначе без вашего участия. Но зачем вы рассказали об этом вашей подруге Екатерине Всеволодовне?
— Что же, — усмехнулась Таня, — мне одной горе мыкать? А она пусть жизнью наслаждается?
— Допустим, вы правы. В самом деле, за свои ошибки надо платить. Вы теперь, по прошествии некоторого времени, видите свои собственные ошибки в этой истории?
— Я ни в чем не виновата.
— Конечно, конечно. Никто вас не винит. Бывают поступки нечаянные, разве нет? Я вас призываю посмотреть на ситуацию как бы со стороны. Трезвым взглядом серьезной женщины, которая вполне способна к критическому восприятию своих действий. Мы все взрослые люди. И имеем право на ошибку. Никто не будет нас за это бранить, ставить в угол, лишать сладкого. Мы вправе распоряжаться своей судьбой по собственному усмотрению. Так вы, Татьяна Валентиновна, не считаете, что в чем-то были не правы?
— Не считаю.
— Хорошо, — небрежно бросил Леонид Михайлович, — давайте поговорим о других ваших подругах. Вы все еще держите на них зло?
— Алевтина уже умерла, — глухо отозвалась Таня.
— Вам жалко ее?
— Нет.
— Почему?
— А почему, собственно, я должна ее жалеть? Она небось меня не пожалела, когда я в ногах у нее валялась, просила: «Сделай что-нибудь». Знаешь, что она мне ответила? Не знаешь. А я этого не забуду до гробовой доски. Собаке — собачья смерть.
— Вы очень ожесточены, Татьяна Валентиновна, — с сочувствием, понизив голос, произнес доктор, — эдак мы с вами никогда не выберемся из невроза. Он вас до основания разрушит. Не надо так. Смягчитесь. Алевтины Григорьевны уже нет. Вы христианка?
— Я никто.
— Таня, — мягко заговорил Долгов, — я же тебя давно и хорошо знаю. Не надо на себя наговаривать. Ты добрый человек. Не загоняй сама себя в угол.
— И с Ларисой будет то же самое. Вот увидишь, — не обращая внимания на слова Долгова, продолжала Таня. — Они у меня все еще попляшут. Под мою дудку. Как я захочу. Мне нечего терять. А они пусть потрясутся.
— А Лариса-то тут при чем? — неподдельно удивился Леонид Михайлович.
— Вот посмотришь, — не ответив на вопрос, повторила Таня.
Доктор с минуту, уныло опустив голову, разглядывал собственные ботинки. Наконец поднял глаза на свою пациентку. Таня спокойно и решительно встретилась с ним взглядом:
— А мне говорили, ты находишь общий язык со здешними обитателями.
— Нахожу, — безразлично подтвердила.
— Ты не рассказывала им своей истории?
— Нет.
— Почему?
— Зачем?
— Как ты думаешь, они одобрят твою непримиримость?
— Они поймут.
— Не уверен.
Они помолчали.
— Ты считаешь себя сильным человеком? — спросил доктор.
