– Ты, что ли, Гаврила Михайлович, розыск об убийстве старой бабы ведешь? – сразу осведомился Колобов. – Могу тебе еще одну прибавить, чтобы служба раем не казалась. Не иначе, Господь на старых баб гневом опалился. То в Конюшенной слободе одну удавили, а теперь вот сваху Тимофеевну!
– Какую еще Тимофеевну? – спросил Деревнин.
– А есть такая, ее вся Москва знает. Сколько свадеб сладила – не перечесть. Моего сына женила. Вон ее и порешили.
– Слыхал, Степа? – спросил Деревнин. – Ты же тут с самого утра.
Стенька многих на Москве знал, но со свахами в последний раз дело имел года два назад, когда сестру замуж отдавали.
– Знать не знаю никакой Тимофеевны, – сурово сказал он.
Мол, бабьих дел мужику знать и не положено.
– Да куда тебе! – усмехнулся Колобов. – Она все по князьям и боярам промышляет. И живет богато. Жила. Вот кто-то и вздумал ее перины пощупать, много ли там зашито.
– В собственном дому, что ли, удавили? – уточнил Деревнин.
– В светлице ее нашли, и все короба наземь вывернуты. Но одно тряпье валяется. Что было ценного – видать, унесли. Там еще другая диковина. Соседи утром увидели – пес на снегу отравленный лежит. И случайно заметили – из-за угла подклета вроде нога виднеется. Пошли поглядеть и нашли два тела.
– Ты ж говорил – одно, свахино.
– Свахино-то наверху, в светлице. А под самой лестницей мужики лежали. Один – с глоткой распоротой. У другого, по всему видать, башка проломлена. И снег весь истоптан – дрались.
– Любопытно они дрались, – заметил Деревнин. – Ежели один другому глотку распорол, то не мог же тот, с распоротой глоткой, его успеть по башке треснуть. А ежели тот, что с глоткой, первым успел, то второму, с пробитой башкой, уже не до ножей было.
– Да, был там кто-то третий, – согласился Колобов. – Третьего-то я охотно бы к себе на двор заполучил… Мало бы ему не показалось… А может статься, и четвертый, и пятый.
– И кто ж таковы? – спросил подьячий, имея в виду покойников.
– А шут их разберет! Никто из соседей не признал. К вам еще никто не заявлялся с криком, что, мол, брат-сват сгинул?
– Других крикунов хватает, – отвечал Деревнин.
– Я почему к тебе иду, Гаврила Михайлович? Вот моего человека расспросить надо, сказку у него отобрать. Он в эту ночь в карауле ходил и странные вещи видел. Другой сейчас отсыпается, а есть еще третий – тот ранен. Когда моему молодцу прийти-то, чтоб недолго у вас промаяться?
– А приди к обеденному времени, – сказал стрельцу Деревнин. – Я велю писцу задержаться и сам тебя расспрошу. Скажешь – подьячий Деревнин назначил. И товарища приводи. Он к тому времени, поди, уж проснется.
– Благодарствую, – полковник поклонился. – Если во мне и моих молодцах нужда будет – приходи.
Он пошел прочь, стрелец – следом. Деревнин, что-то соображая, некоторое время глядел им вслед.
– Темное дело, – сказал он Стеньке. – Зайдем-ка в храм, там поговорим без лишних глаз.
Подумал и добавил:
– И без ушей.
Для тихой беседы выбрали Благовещенский собор.
И там-то, забравшись в дальний угол, Деревнин сообщил:
– Не хотят мне в Разбойном приказе толком объяснять, что стряслось. Каких-то лесных налетчиков опоили да повязали, и был ли при том тот Родька Анофриев – никому не ведомо. И сдается мне, что тех налетчиков не просто опоили, а кто-то на них навел, а кто – открывать не хотят. Видать, среди воров и татей есть у них свои людишки, и коли даже тот человек видел, как Родька сдуру затесался туда, где налетчиков опоили, и сам того пойла отведал, то они того человечка, чтобы Родьку опознал, вовеки нам не предъявят. Так-то…
– Ты полагаешь, Гаврила Михайлович, что Родька случайно в том кружале оказался и случайно его опоили? – спросил Стенька. – А коли так, кто удавил Устинью и вещи ее забрал?
Он бы и больше сказал, он бы и про заколдованную душегрею сказал, да боялся, что ловкий подьячий выпытает у него про ночное похождение с Анной Ильинишной, которая велела себя звать просто Анюткой.
– По-твоему, Родьку в кружало заманили и опоили, чтобы удавление Устиньи на него удобно спихнуть? А кому бы и зачем убивать никчемную бабу? Ты лучше не над этим бейся, а найди свободного писца и приметы ему вели записать, подклеим к делу. Пока не забыл! Расспрашивал-то, чай, на ходу?
Стенька закатил глаза вверх, проверяя себя, точно ли все, что ему говорили бабы, пересказал подьячему… И тут его осенило.
– Баба-то никчемная, да только жила одна и разное про нее люди толкуют, – со значением сказал он.
– Ворожбой промышляла, что ли?
– Ворожбой не ворожбой, а за двое суток до убийства прибегали к ней в ночь какие-то тайные гости. Чей-то возок заполночь прикатил, а вскоре и укатил.
– Мало ли кто к ней мог приехать? – уже чувствуя, что появилась ниточка, за которую можно тянуть, спросил Деревнин.
– Среди ночи, Гаврила Михайлович! Добрый человек днем куда надобно сходит.
– И то верно…
Деревнин призадумался.
– Мне походить, поспрашивать? – подсказал Стенька.
– Значит, берешься доказать, что того Родьку с умыслом опоили?
