— По-моему, еще не знал, когда посылал мне письмецо, — отвечал Верещагин. — Тоже будет в большом горе, — заметил он осторожно. — Ведь они с Есиповым стали большими друзьями.
Александра Николаевна прижала к глазам платок.
«Слава богу, кажется, заплакала».
Но нет. Глаза сухие и блестящие.
— Так что же сказал о Гарибальди Виктор Гюго? Прочтите, — велела она.
Верещагин послушно вынул из кармана газету.
— «Что такое Гарибальди? — начал он. — Человек — и ничего более. Но человек в самом высоком смысле этого слова. Человек свободы, человек Человечности, vir, как сказал бы соотечественник его Вергилий. Есть у него армия? Нет. Только горсть волонтеров. Боевые припасы? Нет их. Порох? Несколько бочек. Орудия? Только взятые у неприятеля.
В чем его сила? Что доставляет ему победу? Что стоит за ним? Душа народов».
Александра Николаевна слушала механически, а сама думала о чем-то своем. Верещагин знал это по ее взгляду, погруженному в себя.
— Я поеду в Палермо, — внезапно сказала она.
— Зачем?
— Буду ходить за ранеными, помогать Гарибальди… Да мало ли дела… Мое место сейчас там.
Верещагин хотел возражать, отговаривать, но, посмотрев на «Ангела-Воителя», не посмел.
— Моретта! Море-етта-а!
Тишина. Ни звука в ответ. Даже колокольчика Моретты не слышно. Только эхо в горах возвращало голос Николо — задиристый и высокий, как у молодого петушка.
Мальчик звал и кричал, и чертыхался, и честил всякими обидными словами пропавшую корову.
— Рогатая вонючка, вот она кто! И непременно нужно ей, этой подлюге, забраться под самое небо, в самую недоступную чащу, в чертову глушь! Ищи ее, бегай, ломай ноги по скалам, снашивай последние чочи!.. Моретта! Моретта! У, паршивая корова! Вот если б жив был пес Джиджи, он уж давно нашел бы тебя и гнал теперь к дому, кусая за ноги.
Но беднягу Джиджи пристрелил тот мерзавец чернорубашечник, что пришел к ним в деревню вынюхивать и выспрашивать, куда подевались такие-то и такие-то парни. Ох, как испугался тогда Николо за брата, как испугалась мама! А вдруг фашист пронюхает, что Микеле ушел в горы, к партизанам! Он и то все время повторял: «Знаю я вас, хитрых дикарей! Всё таитесь по углам, всё говорите, что ничего не ведаете, только пасете скот да делаете сыр, никакой политикой не занимаетесь, а куда же, скажите, подевались все ваши молодые парни? Немцы их увели? Как бы не так! А кто напал на нашу комендатуру внизу, в селении? Кто взорвал машину с немецкими офицерами? О, мы из вас еще повытрясем все ваши тайны, не беспокойтесь!» И он ходил и ходил от одного дома к другому и все расспрашивал, а когда пришел к ним и Джиджи зарычал на него, он выхватил пистолет и пристрелил бедного пса. Николо тогда стоял и дрожал — так ему хотелось вцепиться в горло этому типу в черной рубашке, но мать шепнула: «Помни о наших. Ты их погубишь!» И Николо пришлось спрятать свою ненависть… Ох, отчего он все еще считается маленьким! Отчего не может, как Микеле, уйти в горы и сражаться с фашистами?!
Из-под черной войлочной шапчонки пот градом катился по лицу мальчика. Он уже давно сошел с тропинки и теперь прямиком продирался сквозь дубняк и заросли ежевики и держи-дерева все вверх, вверх, туда, где круглой лысиной вставала вершина горы. Колючки рвали его самодельную куртку, из-под ног катились камни, и приходилось то и дело перепрыгивать через мутные, пенистые ручьи. Была весна. Здесь, в горах, начинала чуть зеленеть низкая изумрудная трава, а выше, к перевалу, кое-где еще лежал снег, и чем выше подымался Николо, тем становилось холоднее. К тому же начинало смеркаться и облака все ниже нависали над горами.
— Моретта! Моретта!
Впереди, в мелком дубняке, треснула ветка. Николо устремился туда: «Ага, вот она где, беглянка! Сейчас я ее поймаю!» Он протиснулся вперед и вдруг столкнулся лицом к лицу с незнакомым человеком. Человек сидел на корточках у ручья и обмакивал в воду сухарь. Он был без шапки, светловолосый, обросший такой же светлой, как волосы, курчавой бородкой. И глаза у него были светлые, внимательные. Он смотрел на Николо и, видимо, ждал, что мальчик скажет или сделает.
Николо оглядел его запачканную, неопределенного цвета шинель, худые, стоптанные сапоги.
— Ищешь корову? — спросил человек. — Вон она, твоя корова, пасется в колючках.
Он сказал это на незнакомом Николо языке, но сказал это так выразительно и при этом показал на заросли держи-дерева чуть выше, у скалы, что Николо тотчас же понял. Он вскарабкался к скале и увидел Моретту. Черная корова преспокойно поедала побеги цикория, растущие между камнями.
— Ух, проклятая! — Николо вытащил из кармана веревку и привязал к коровьим рогам. — Ну, пошла домой, дрянь такая!
Подталкивая корову, он вернулся к человеку в зарослях. Тот продолжал безмятежно грызть сухарь и запивать водой из горсти.
— Я тебя знаю, — сказал ему Николо. — Я видел тебя позавчера внизу, в Сан-Капеле. — Он показал вниз, туда, где в дымке чуть краснели черепичные крыши селения.
Человек услышал название «Сан-Капеле» и понял жест мальчика. Он кивнул.
