«Любовь твоей прабабки, Натальи Осмоловской, — сказал отец, когда Николай спросил его о письмах и альбоме. — Прабабка твоя любила человека замечательного — художника, историка, полиглота Льва Мечникова, но, кажется, безнадежно. Знаю по семейным рассказам, что Мечников пошел с Гарибальди в Сицилию и там его сильно ранили. Наталья Андреевна порывалась ехать туда, чтобы ходить за ним, но ты знаешь, что такое законы семьи в прошлом веке… Словом, Наташу Осмоловскую не пустили в Сицилию. Твой прадед Михаил Дремин очень долго добивался ее, страдал, и через несколько лет она стала его женой…»
Сейчас Николаю Дремину-младшему очень ясно припомнились и рассказ отца, и белая ленинградская ночь, смотревшая в окна, обращенные на Неву.
Это был последний мирный год. Отец встретил его тогда на лестнице, нетерпеливо спросил:
«Ну как, сдал экзамен? Что получил по биологии? Ну, спасибо, брат, не посрамил нашу старую медицинскую семью».
Николай услышал голос отца, его раскатистое, чуть картавое «р». Где-то сейчас отец? Верно, где-нибудь на фронте. А что теперь с их домом? Ведь говорили же гитлеровцы, что Ленинграда уже не существует, что его сровняли с землей. Ленинград, Ленинград, волшебный город…
— Еще не спишь, Николай? Спи, спи, парень, тебе нужно быть сильным, говорил Николо, укладываясь рядом с новым другом и подминая вокруг себя листья. — Ох, замучила меня Моретта!
Он дунул на коптилку и почти тотчас же ровно и тихо задышал. От мальчика шло такое чудесное, такое успокаивающее, уютное тепло, что и у Николая стали сами собой смыкаться глаза, и сон накрепко стер все его мысли, все тревоги.
Он проснулся оттого, что кто-то пристально его разглядывал. Вскочил, сунул, по привычке, руку в карман шинели — там было пусто. Послышался добродушный старческий смех.
— Эй, Николо, твой русский хотел выпустить из меня кишки!
Перед Николаем стоял старичок, весь белый, в белых чулках до колен, в короткой куртке и черной круглой шапочке на белых волосах. Нос его смотрел в рот, зато глаза были молодые. Он все смеялся, глядя на заспанного Николая.
— Дядя Пьероне, поговори с ним по-русски, — попросил Николо, просовываясь в дверь хижины. — Послушаем, что он тебе расскажет о себе.
— Гм… по-русски? Что ж, поговорим, — бодро сказал старичок, подходя поближе к Николаю.
— Извошник, — произнес он вдруг, старательно выговаривая трудное слово. — По-жа-лу-ска. Одэсса.
Николай невольно засмеялся.
— Понимаю, понимаю, папаша, вы были у нас в Одессе, — сказал он. Только, наверное, давно это было. Теперь извозчиков в Одессе не найдешь. Одни такси.
Он взял уголек из очага и на одном из чурбаков быстро набросал как умел сначала лошадь с пролеткой и кучером, потом автомобиль. Присев на корточки и приоткрыв рот, дядя Пьероне и Николо с напряжением следили за угольком. Увидев рисунок, старик радостно, как ребенок, захлопал в ладоши, засмеялся:
— Si, Si! Извошник. E automobile. Одэсса — bell'citta — красивый город.
— В Одессе теперь тоже фашисты, — хмуро сказал Николай.
— О, в Одессе — фашисты! Какая жалость! Che peccato! Такой красивый город, — повторил старик. Он обратился к Николо: — Ну вот, я узнал все, что ты хотел. Твой парень чистокровный русский. Он тебе не врал. Он все понял, что я ему сказал по-русски.
— О, вот так разговор! — разочарованно сказал Николо. — Я думал, дядя Пьероне, ты и вправду умеешь говорить по-ихнему.
— А на каком же я говорил, по-твоему? — запальчиво отозвался Пьероне. — Говори с ним сам, если умеешь лучше. И что тебе нужно от него, скажи на милость! Что он русский, ты теперь знаешь. Что он ненавидит фашистов, как мы с тобой, как все наши, тебе ясно. Что ему у них несладко жилось — это по нему видно. Что он сбежал и его теперь ищут и надо парня сберечь — это тоже понятно. А что тебе еще от него надо?
И, говоря, старик так жестикулировал, что едва не наступил на очаг. Николай вовремя удержал его.
— А что с ним делать? — спросил Николо. — Мама не хочет, чтоб мы его держали здесь, в доме. Боится, что придут черные рубашки или немцы.
— С матерью я сам поговорю, — подумав, сказал Пьероне. — Она поймет, не может не понять. Русского надо подкормить, а через несколько дней, когда фашисты перестанут его искать, переправим его к нашим, в горы… Я слышал, будто там у них в одном из отрядов тоже были русские. Вот придет Анна, мы у нее спросим, правда ли это. Она должна знать.
— А кто его поведет к нашим? — спросил мальчик.
— Кто? Ты, конечно.
— Мама ни за что меня не пустит.
— Уф… твоя мама!.. — проворчал старик. — Когда она наконец поймет, что жизнь стала совсем другая…
