Гарибальди думал: уже глубокая ночь, а он еще и не прилег. С минуты на минуту должны приехать посланные от Розалино Пило, большого сицилийского патриота, который уже занял со своими людьми несколько селений у Палермо. Перед рассветом придут Сиртори, Биксио, Орсини и другие командиры, чтоб обсудить план похода на Палермо. Если он сейчас поедет с этими людьми в селение, на сон уже не останется времени и посланные Пяло будут тревожиться, что не застали его на месте. Но отказать невозможно. Глаза этих людей сильнее всяких слов. Это сама Сицилия.
Он спросил ласково:
— Как тебя зовут, друг?
— Тресини Луиджи, — отвечал бородатый силач. — Возьмешь меня к себе, Галубардо?
— Возьму, — кивнул генерал. — С таким, как ты, мы непременно добьемся победы. — Он позвал: — Агюйяр! Разбуди Лючию и приведи лошадей. Мы едем в селение.
Тресини на лету схватил руку Гарибальди, горячо поцеловал.
— Благодарю тебя! Век не забуду этой милости!
Агюйяр привел не только лошадей, но и самого Биксио с тремя младшими офицерами, которые намеревались сопровождать Гарибальди в селение.
— Ты не знаешь, что это за люди, — шептал Биксио Гарибальди. — Кругом много врагов. Пускаться ночью неизвестно куда, одному…
— Кругом множество друзей, — громко отвечал ему Гарибальди. — Мне не нужна охрана в Сицилии. Со мной будут Лючия и Агюйяр. Больше мне никого не нужно.
И, как ни настаивал Биксио, генерал остался непреклонен.
Не сразу удалось объяснить насилу разбуженной Лючии, чего хотят от нее Гарибальди и кучка молчаливых крестьян. Наплакавшись, девушка в конце концов так крепко заснула рядом с Агюйяром в палатке генерала, что теперь никак не могла взять в толк, куда и зачем они едут среди ночи верхами. Окончательно она пришла в себя только в битком набитом людьми и животными крестьянском доме. Там, посреди выбеленной комнаты, стояла деревянная кровать роженицы, худенькой и бледной, и рядом — тростниковая корзинка, из которой выглядывало крошечное личико новорожденной.
Связки чеснока, перца и лавра висели над очагом, и две начищенные медные кастрюли блестели, как золотые, в свете нескольких свечей, зажженных ради торжества. По земляному полу, между ногами людей, ходили куры, кошки и собаки. Затесался было и поросенок, но его быстро убрали.
Приехавших встретили гулом приветствий и благословений. Роженица порозовела, увидев Гарибальди, и непременно хотела поцеловать руки ему и Лючии. Девушка смутилась чуть не до слез. Она случайно взглянула на себя и увидела, что одета в рубаху и штаны гарибальдийца. — «Вот так крестная мать!» — растерянно подумала она. Однако вокруг Лючии никто, казалось, не придавал значения ее костюму, и она мало-помалу оправилась.
Тресини зажег еще свечи, и священник почти тотчас начал обряд крещения.
Гарибальди вынул из корзинки новорожденную и поразился легкости и худобе крохотного тельца. «Наверное, мать никогда досыта не ела», мелькнула у него мысль. И такая жалость, такая любовь к этим людям, ко всей прекрасной, истерзанной чужаками, обнищалой и раздробленной Италии затопила его, что он на миг задохнулся и на глазах его выступили слезы. Он так хотел счастья своему народу, так хотел служить ему!
А за ним пристально следили глаза молодой матери и еще десятки глаз крестьян, пастухов, виноградарей. Он любил их, и они любили его, своего Галубардо, — крестьянина, моряка, рабочего, а теперь их военачальника, и они возлагали на него все свои надежды.
По земляному полу пробежал мышонок, пестрая курица что-то клевала у самых ног Гарибальди. Раскрасневшаяся Лючия, чуть дыша от волнения, взяла у него Лючию-младшую, — он ничего не замечал, ничего не видел из-за жгучих, сладостных, из самой души бьющих слез.
Священник служил, шамкая, бормоча латинские слова. Ему помогал мальчик-служка в накидке из вязаных домашних кружев. На всем лежала печать бедности, постоянных лишений. Но для Гарибальди и Лючии весь этот обряд ночью, в крестьянском доме, был полон особого, высокого смысла. После, когда Лючия вспоминала об этой ночи, она представлялась ей удивительным, на всю жизнь запечатлевшимся сном.
— …нарекается Лючией, — раздались заключительные слова священника.
Тресини поднес Гарибальди церковную книгу, и при благоговейном молчании присутствующих генерал поставил свою подпись под актом о крещении. Расписалась и Лючия, и церковная книга пошла ходить из рук в руки. Каждый рассматривал подписи, и каждый считал своим долгом что-то сказать или же просто перекреститься. Теперь все наконец заговорили в полный голос, зашевелились. Кто теснился к Гарибальди, чтобы перемолвиться с ним словом или хоть дотронуться до его плаща, кто хотел поздравить роженицу и молодую крестную мать в необычном наряде.
— И не страшно тебе было в бою? — спрашивала Лючию какая-то старуха.
— А что сказал твой отец, когда ты пошла за Галубардо? — спрашивала другая.
Девушка, ровесница Лючии, смотрела на нее с благоговением, трогала ее пояс, просила позволения примерить шапочку.
— Знаешь, я тоже, может быть, сбегу, — шепнула она Лючии.
