Все снова сели на свои плащи. Сиртори подперся рукой, сделал вид, что дремлет. Александр и Лев с невольным чувством жалости наблюдали за Гарибальди. Минуты тянулись, как долгие часы. Наконец появился запыхавшийся Агюйяр.
— Генерал, его нигде не могут найти, — доложил он.
Мечников и Александр быстро переглянулись. Обоим одновременно пришла одна и та же догадка.
— Ну что ж, этим бегством он сам признал свою измену, — сказал, кривясь, Сиртори. — Если до сих пор и оставались какие-то сомнения, то сейчас уже все они исчезли.
— Отчего ты не арестовал его? — обратился к нему Гарибальди. — Ведь у тебя в руках были все улики.
— Именно потому, что и я и эти офицеры, — Сиртори кивнул на русских, — еще не были окончательно уверены, что Датто — предатель. И потом, я знал, что такие дела ты всегда решаешь сам, — прибавил он.
Мечников попросил разрешения сказать что-то.
— Мы видели Энрико Датто, когда направлялись к вам, генерал, — начал он. — Мы очень торопились и не успели даже почиститься после нашего похода в пещеру. Там, в пещере, очень заметная, особого цвета, красная глина. Датто видел нас и видел на нас следы этой глины. Видимо, он догадался, что мы были в пещере, и понял, зачем идем к вам.
— Все равно, рано или поздно он будет наказан, — повторил уже с полным самообладанием Гарибальди.
«Государь! Вопль „помогите“, раздавшийся в Сицилии, тронул мое сердце и сердца нескольких сот моих прежних солдат. Я не советовал моим братьям в Сицилии поднимать восстание; но с тех пор как они возмутились во имя представляемого Вами итальянского единства против постыднейшей тирании нашего времени, я не задумался стать во главе экспедиции. Если мы победим, я надеюсь, что Италия и Европа не забудут, что это предприятие было внушено самым великодушным порывом патриотизма. Если мы будем победителями, мне достанется слава украсить Вашу корону новою и, может быть, наиболее ценною из ее жемчужин, с тем единственным, однако, условием, что Вы никогда не позволите своим советникам передать ее чужестранцам, как было поступлено с моим родным городом».
Так писал королю Виктору-Эммануилу Гарибальди. Он помнил, что совсем недавно король и его министр Кавур отдали Франции его родной город Ниццу.
Теперь, после сражения у Калатафими, Гарибальди понимал, что к его словам будут прислушиваться не только в Италии, но и во всей Европе. Он был победителем. Генерал Ланди со своими войсками оставил Калатафими и бежал в Палермо, Франциск II был в полной растерянности: он не ожидал такого поражения. Теперь он видел, что его господству в Сицилии приходит конец.
Среди бурбонских солдат ходили легенды о Гарибальди и его «заколдованной» красной рубахе. Находились очевидцы, которые рассказывали, как Гарибальди невредимо стоял против жерла пушки, извергающей огонь. Другие якобы сами были свидетелями, как пятьдесят стрелков выпустили в него пули из пятидесяти ружей, однако ни одна пуля его не тронула, потому что он был в своей красной рубашке. Говорили, что в Америке некий вождь черного племени, которому Гарибальди спас жизнь, подарил «пирату» заговоренную рубашку, а после Гарибальди нарочно одел в такие же рубашки все свое войско. Да мало ли какие еще россказни ходили в напуганной до полусмерти и озлобленной от неудач бурбонской армии.
Отступая, армия эта зверствовала и бесчинствовала: солдаты короля хотели оставить после себя опустошенную и окровавленную Сицилию. «Все равно нас отсюда выпихивают, так дадим им жару напоследок», — сказал Ланди, и солдаты его грабили, поджигали целые селения и убивали ни в чем не повинных жителей.
От пришедшего в «тысячу» земляка Монти узнал, что бурбонцы вырезали всю семью его брата, а самого брата повесили посреди селения.
— За что? — наивно спросил Марко.
Волонтер пожал плечами.
— Болтали, будто они нашли в доме спичечную коробку, на которой был намалеван Галубардо. Да это все пустое. Им просто надо нас истребить, пока они еще здесь.
— Я понял, — сказал Марко.
С этой минуты прежний Монти исчез. Ни Пучеглаз, ни Лука, ни русские не узнавали своего тихого, кроткого товарища. Нетерпеливый, лютый, неукротимый мститель — вот кем стал теперь Марко. Семнадцатого мая, то есть через пять дней после высадки на остров, Гарибальди со своим войском вышел из Калатафими на Палермо. Это было неслыханно быстрое передвижение, победное шествие. Но Монти и другим сицилийцам оно казалось невыносимо медленным. Они рвались в бой, они рвались отомстить за все, что видели на своем пути.
А видели они сожженные селения, изуродованные трупы мирных жителей, измученных детишек, задушенных женщин. У, какая ненависть кипела в гарибальдийцах! Силы их, их мужество будто удесятерились при виде мучений собственного народа. «Тысяча» скрежетала зубами при упоминании о королевских войсках и только и мечтала поскорее расплатиться с ними в решающем сражении.
Теперь почти в каждом селении на пути гарибальдийцы хоронили убитых, вытаскивали из-под развалин еще живых и старались успокоить тех, кто уцелел от расправы.
